Страница 7 из 55
5
Внутри в доме пахло теплым запахом дорогой древесины. Интерьер был безупречно минималистичным: светлые стены, несколько картин в тонких рамах, дорогой, но не кричащий паркет. Ничего лишнего, но и… ничего уютного.
Он жил здесь, но это как будто не было жильем в полном смысле – скорее, идеально обустроенным пространством для существования.
Мельников сбросил пальто на ближайший стул и двинулся по широкому коридору. Я последовала за ним, звук своих шагов по дереву слышала слишком громко.
Он подвел меня к одной из дверей и на мгновение замер.
«Ну всё! Точно в спальню привел!» – пронеслось в голове. – «Всё. Карьера врача окончена. Начинается новая: „До смерти благодарна мэру“. Интересно, в медкарте это запишут как „профессиональное выгорание“ или „внезапное изменение специализации“?»
Одернула себя за эти мысли.
В его спине, в том, как опустились плечи, вдруг проступила нерешительность, абсолютно чуждая его образу. Потом он беззвучно повернул ручку и открыл дверь.
Комната была погружена в мягкий полумрак. Ночник в форме месяца слабо освещал пространство: стены, окрашенные в нежный персиковый цвет, были увешаны детскими рисунками – яркими, хаотичными пятнами солнца и неведомых зверей.
Игрушки аккуратно стояли на полках. А в центре комнаты, на довольно большой для ребенка кровати, лежал маленький комочек.
Я сделала шаг ближе. Девочка лет пяти спала, полностью накрыта теплым одеялом, сверху еще пледом. Ее сон был явно тревожным. Ее светлые, почти белые волосы, заплетенные в две растрепавшиеся косички, были влажными от пота и прилипли ко лбу и щекам.
Личико раскраснелось нездоровым румянцем, веки сомкнуты плотно, но под ними заметно бегали зрачки. Ее губы, сухие и потрескавшиеся, были слегка приоткрыты, и она дышала неглубоко, часто, с едва слышным хриплым посвистыванием на выдохе.
Одной ручкой она сжала плюшевую сову, ее крошечные пальцы время от времени вздрагивали.
Мельников стоял у порога, не смея войти дальше. Он смотрел не на меня, а на девочку, и в его глазах было что-то ужасающее – беспомощность, замешанная на чистом, животном страхе.
Когда он заговорил, его голос, всегда такой уверенный и ровный, прозвучал тихо, сдавленно и без всяких предисловий.
– Мне нужна ваша профессиональная помощь. У Ани… у нее очень высокий жар. Она… она не такая, как все. Обычные врачи они не понимают… – Он запнулся, сглотнув, и его взгляд наконец встретился с моим. В нем была мольба, тщательно спрятанная за ширмой крайней необходимости. – Помогите ей.
Я не стала объяснять, что для этого существуют педиатры, врачи, которых можно вызвать на дом, что я, в конце концов, не совсем того профиля. Не стала.
Видимо это и был тот самый долг, та благодарность, которую я должна была отработать за его помощь с мошенницей.
Кивнула, сняла пиджак и положила его на стул у двери.
Если нужно всего лишь вылечить ребенка, то тут я справлюсь. Должна. Тут я, хотя бы, в своей стихии.
И, надеюсь, этой просьбой мы и ограничимся. Я наивная, знаю…
– Прежде всего, ее не нужно было укрывать, вы сделали только хуже, – я подошла к кровати и раскрыла малышку, потрогала ее босые ножки, – и принесите теплые носки, у нее ледяные ноги.
– Выполняйте, – строго сказал Мельников кому-то за спиной.
Скоро у меня уже оказалась новая пара детских носков, которые я сама надела на спящего ребенка.
– Что произошло? – спросила я тихо. – В подробностях.
Мельников, стоя у изголовья, вкратце пересказал:
– Вчера после прогулки она стала вялой. Поднялась температура. Со слов няни. Уволил ее за халатность.
Говорил он сжато, сухими, отрывистыми фразами, но по тому, как дрогнула его челюсть на слове «уволил», было ясно – этому человеку еще не скоро простят ее оплошность.
В слабом свете ночника личико девочки казалось совершенно беззащитным. Я присела на край, осторожно положила ладонь ей на лоб. Кожа горела сухим, нездоровым жаром. И в этот момент она открыла глаза.
Большие, светлые, влажные от жара глаза сфокусировались на моём лице. Взгляд был мутным, неосознанным, проваленным куда-то в бред.
Она смотрела на меня несколько секунд, а потом ее губы, потрескавшиеся и сухие, дрогнули.
– Мамочка? Это ты?
Голосок был хриплым, тонким. И прежде чем я успела что-либо понять или ответить, она сорвалась с подушки и бросилась ко мне на руки, крепко, изо всех своих слабых сил, обвив мою шею.
Ее маленькое тело, горячее и легкое, прилипло ко мне, а лицо уткнулось в изгиб моей шеи.
Я ощутила прерывистое, горячее дыхание на своей коже и ее дрожь – мелкую, лихорадочную.
Замерла. Руки сами собой обняли ее, придерживая. Это был чистый, животный инстинкт – поддержать больного ребенка.
В голове пронеслось: она в бреду. Она меня не узнает. Ей просто нужна мать, которой нет рядом.
Я бросила взгляд на Мельникова. Он стоял, откровенно не зная, куда деться и что делать. На его обычно непроницаемом лице было написано столько беспомощной боли и растерянности, что он в эту секунду выглядел не всесильным и опасным человеком, а просто отцом.
– Тссс, – тихо прошептала я, одной рукой поглаживая ее влажную спину, а другой всё так же придерживая. – Я здесь. Всё хорошо, малютка.
Она что-то пробормотала мне в плечо, слова были неразборчивы, а потом ее хватка постепенно ослабла – силы кончились.
Малышка снова закрыла глаза, но теперь ее дыхание казалось чуть спокойнее, будто приступ паники прошел.
– Она… она молчала целый год, – глухо произнес Мельников. – ее мать… ее нет. Год назад умерла… С тех пор она не сказала ни слова.
Я онемела. Кажется впала в ступор, куда более глубокий и серьезный, чем тот утром, когда сбила человека.
Слабо кивнула, не требуя объяснений. Мои профессиональные навыки наконец-то начали пробиваться сквозь шок. Нужно было действовать.
– Мне нужна тёплая вода, чистое полотенце, детское жаропонижающее – то, что вы давали, – и ваша аптечка, если она есть, если нет, я вам напишу список лекарств, – сказала я деловым тоном, вставая. – И, пожалуйста, чашку чая для себя. Это может быть долгой ночью.
Он кивнул и вышел из комнаты, двигаясь с непривычной для него стремительностью.
Я осталась одна с девочкой. Уложила ее на постель. Снова прикоснулась к ее лбу, нащупала пульс на тонкой запястье – частый, нитевидный.