Страница 48 из 55
30
Мои будни стали напоминать хорошо отлаженный, но слегка абсурдный сериал.
Работа в больнице шла своим чередом. Только теперь, когда я шла по коридору, коллеги смотрели на меня не просто как на заведующую, а как на «будущую первую леди».
Пациенты, придя в себя после наркоза, иногда бормотали: «А я вас по телевизору видел…». Главврач стал называть меня «Людмилой Мельниковой» и периодически спрашивал, не нужен ли мне дополнительный отпуск «по семейным обстоятельствам».
Я отнекивалась и зарывалась в работу с еще большим усердием. Это была моя последняя реальная территория, где я была просто врачом.
Раз в неделю, как по расписанию, я проводила время с Аленой, невестой Леши.
Встречи были моей отдушиной. Мы ходили по дизайнерским бутикам, и пытались привить друг другу «чувство стиля». Мы пили кофе в пафосных местах, и она часами говорила о планировании то моей, то своей свадьбы: тема, кантата, флористика, летающие над головами голуби в виде сердец.
Я кивала, улыбалась и ловила себя на мысли, что мне абсолютно не интересно обсуждать преимущества орхидей над розами. Алена была милой, очень целеустремленной, забавной, а мой брат Леша смотрел на нее так, будто смотрел на богиню.
И я невольно сравнивала его взгляд с взглядом Мельникова. И не могла понять стоит ли ждать от него такой же искренности.
С Мельниковым мы встречались на его официальных мероприятиях.
Благотворительные аукционы, открытия памятников, встречи с ветеранами.
Я стояла рядом, улыбалась, иногда произносила заранее одобренную реплику. Он был безупречен: галантный, внимательный, с правильной, дозированной нежностью в взгляде.
Однажды мы гуляли втроем с Аней в парке. Он нес ее на плечах, я шла рядом, и мы смеялись над чем-то. Картинка была идеальной: успешный политик, любимая женщина, очаровательный ребенок.
Я видела этот кадр потом в новостях. Подпись: «Семейные ценности в действии». Рейтинги Мельникова, как мне потом невзначай сообщили, после этой прогулки подскочили на три пункта. Никто уже не сомневался, что он выиграет выборы.
И тут началось самое интересное. Меня начали узнавать на улице. Сначала осторожно: «Девушка, а вы не та самая девушка, которая сбила мошенницу, а ее спас мэр?».
Потом смелее: «Людмила, можно с вами сфоткаться? Для дочки!».
Я, растерянно улыбаясь, соглашалась.
А потом, как только я вскользь обмолвилась об этом за ужином, ко мне приставили «помощника». Грозного амбала в темном костюме по имени Игорь, который появлялся в метре от меня, как только я выходила за порог больницы или дома.
Сначала это бесило. Потом стало привычно. Потом я поймала себя на мысли, что в этом есть свой кайф. Чувство защищенности. Значимости.
Проблемы у меня исчезали. Треснувший потолок в квартире? Я лишь слово сказала Мельникову – на следующий день явилась бригада из трех молчаливых мужчин в одинаковых комбинезонах. Они работали, как швейцарские часы: быстро, чисто, без лишних слов. Через четыре часа от трещин не осталось и следа, а полы были вымыты до блеска.
Вода из-под крана, которая иногда булькала рыжеватой жижей? Через день приехал сантехник, поменял какие-то трубы в подвале. Все.
Я жила в красивой, безопасной, идеально функционирующей реальности, как в аквариуме с фильтром высшего класса.
Единственное, чего мне не хватало – понимания, какое искреннее отношение у Мельникова ко мне.
Когда мы оставались наедине (что случалось редко и обычно в его кабинете или машине), он был… другим. Не таким, как на камеру. Более живым, более уставшим, более настоящим.
Он мог раздражаться на дурацкий репортаж, искренне смеяться над глупой шуткой, или молча, сосредоточенно, массировать виски, признаваясь в усталости.
В эти моменты мне казалось, что я вижу краешек чего-то настоящего. Но длилось это секунды. Потом он снова надевал маску – уверенного в себе мужчины, который все контролирует.
Я ловила себя на том, что мне нравится эта красивая картинка. Нравится, когда проблемы решаются одним звонком. Нравится чувствовать себя защищенной. Нравится видеть, как Аня тянется ко мне и смеется. Нравится даже этот грозный Игорь, который втихаря подкармливал бездомного кота у нашего подъезда. Это была сладкая, комфортная ловушка.
Но в самой глубине, под всем этим глянцем, сидел червячок и грыз (или что они там делают?). Он шептал: «А если убрать камеры? Убрать выборы? Убрать эту красивую историю для прессы? Останется ли что-то для тебя? Или ты всего лишь идеально подобранная деталь в его безупречном плане?».
С приближением дня свадьбы жизнь окончательно перестала быть моей. Телефон гудел, старые подруги из института, с которыми я не общалась годами, вдруг вспомнили о моем существовании и писали восторженные сообщения, неизменно заканчивая фразой: «Мы же так ждем приглашения!».
Коллеги в больнице стали подходить осторожнее, с подобострастными улыбками. Кто-то спрашивал совета по поводу больной родственницы, но разговор всегда сворачивал к тому, как «здорово было бы улучшить оснащение нашего отделения» и нельзя ли как-то «донести эту мысль до Евгения Степановича».
Один знакомый знакомого попытался через меня продвинуть проект по благоустройству сквера, буквально преследуя у подъезда. Даже мэр, с которым мы однажды оказались на одном приеме, теперь при встречах хлопал Мельникова по плечу, а мне кивал с теплотой, как старой приятельнице.
Этот всеобщий интерес душил. Кругом была одна сплошная фальшь, расчет, притворная радость. Искренность осталась лишь в маленьком, кособоком мирке: мой брат Леша, его Алена, Анечка с совенком Умкой и мой капризный Беня, который шипел на любого нового человека, включая Игоря-охранника.
Как-то раз Алена затащила меня на примерку свадебных платьев.
ее идея была – выбрать что-то «в унисон, но не одинаковое». Мы оказались в салоне, куда обычные люди попадают раз в жизни, если повезет выиграть в лотерею.
Мерцающий шелк, кружево, которое, кажется, плели эльфы.
Алена, примерив очередной наряд, похожий на облако из сахарной ваты, кружилась перед зеркалом, сияя абсолютно чистым, не омраченным счастьем. Ей было хорошо в этой сказке, и в этом не было ни капли фальши. Глядя на нее, я на минуту забыла про камеры и рейтинги. Мне даже стало легче.
Я примерила свое – строгое, почти аскетичное, из тяжелого атласа. Оно сидело безупречно, как влитое.