Страница 43 из 55
27
Ужин в ресторане стал продолжением этого спектакля.
Столик в укромном уголке, который, однако, прекрасно просматривался из главного зала. Мягкий свет, изысканная еда, которую я почти не чувствовала на вкус.
И снова камеры!
Ненавязчиво, но постоянно. Вспышка то там, то здесь. Шепот за соседним столиком.
Нет, ну чего я ждала? Я же сама подписалась на фиктивный брак.
Вот он, во всей красе, блин. Наслаждайся, Люся!
О, мой фиктивный жених был безупречен! Наливал мне вино, рассказывал что-то светское, шутил.
Его нога под столом иногда мягко касалась моей – естественный, нежный жест влюбленного. Каждый раз я вздрагивала.
– Ты такая напряженная, – тихо говорил он, приближаясь ко мне слегка для очередного случайного кадра. – Расслабься, Людмила. Это просто ужин.
– Мне непривычно, – так же тихо отвечала я, двигая вилкой по тарелке.
– Ты привыкнешь. Это теперь наша жизнь.
И в этом была вся суть. Наша жизнь. Не моя. Не его. Наша – общая, сконструированная.
Я смотрела на его руки, на уверенные жесты, на то, как он ловил взгляд официанта и легким движением брови давал понять, что все хорошо. Он контролировал каждую секунду. И я начала теряться.
Где здесь правда? В его теплых словах брату, которые так обезоружили Лешу? Или в этом холодном, идеально выверенном сценарии для камер?
Было ли то, что он сделал с прорабом, жестокой заботой о мне? Или просто демонстрацией силы, напоминанием, кто здесь устанавливает правила?
А моя пятилетняя «любовь» к Решетникову – она-то хоть была правдой? Или просто мое одинокое воображение разыгралось?
Я ловила себя на том, что отвечаю на его улыбки, кладу руку ему на кисть в ответ на его жест. И делала это уже не только для камер.
Мне хотелось, чтобы хоть что-то из этого было настоящим. Хотя бы, с моей стороны.
– Скоро ты привыкнешь к такому образу жизни, – сказал он, когда мы выходили, и его рука легла на мою спину, ведя меня к машине, – еще и втянешься.
Я лишь кивнула, чувствуя, как граница между правдой и игрой расплывается. И самое страшное было то, что часть меня уже не хотела сопротивляться.
✎……
На следующее утро, за утренним кофе, я наконец решилась спросить. Сделала это как можно более естественно, отведя глаза и будто бы просто продолжая наш прошлый разговор.
– Леш… ты точно уверен, что он именно так сказал? Что «без ума»? Может, он просто… пытался успокоить ситуацию? Сказал что-то приятное, чтобы ты не волновался?
Брат отставил свою кружку и посмотрел на меня с таким выражением, будто я усомнилась не в словах Мельникова, а в его, братской, компетентности. Он даже слегка оскорбился.
– Сестренка, я не ребенок. И не наивный идеалист. Я могу различить, когда мужик просто льет воду, чтобы замять конфликт, и когда он… помешался. Тем более не просто на ком-то, а на тебе.
Он сделал паузу, его взгляд стал серьезным, почти жестким.
– Ты моя сестра. С тобой я бдителен вдвойне. Помнишь, как я тебя в школе от всяких придурков защищал? И в универе от того зазнайки-медика? Ничего не изменилось. Если бы я видел, что этот человек мне лжет, если бы чувствовал фальшь – я бы это понял. Сразу. И разговор бы пошел совсем по другому пути. Но он… – Леша поискал слова, – он был конкретен. Не в смысле деталей, а в смысле чувства. Это было не оправдание, не отговорка. Это было признание. Грубое, мужское, может даже неловкое. Но настоящее. Я в этом уверен.
Я молчала, разглядывая дно своей кружки. Его уверенность была непоколебимой. И она передалась мне, успокоила мелкие, колючие сомнения, что зародились после фальшивого ужина под камерами.
– Просто… странно все это, – пробормотала я.
– Для меня тоже, – признался Леша. – Но факты – факты. Он сказал то, что сказал.
Я не ответила. Но выводы тоже сделала.
Схожу с ума. Первые признаки помешательства налицо. Я постоянно думаю о Мельникове. Зараза!
День был насыщенным: обход, прием и выписка новых больных, куча бумаг. Но мысли, как назойливые таракашки, возвращались к одному и тому же.
С этой новой реалии я поймала себя на том, что почти никогда не думала о Решетникове.
То случайное столкновение в коридоре, его теплая, равнодушная улыбка, словно поставили точку. Закрыли тяжелую, бесполезную книгу.
В голове не возникали привычные фантазии, не щемило сердце при виде его профиля в ординаторской. Он просто стал коллегой. Обычным, хорошим коллегой.
Вместо него в мыслях теперь один Мельников.
Не как персонаж из договора, не как политик, с которым мне приходится играть роль. А просто как человек.
Я думала о его руке, лежащей на моей спине, когда мы выходили из ресторана. О том, как он сказал Леше эти слова. О его глазах в момент, когда он шептал «улыбайся» – твердых и требовательных, но без злобы. О том, как он разобрался с прорабом. Жестоко, но эффективно. Я даже думала о том, как он стоит у своей машины, держа тот нелепый огромный букет, и ждет. Просто ждет.
Это были маленькие, отрывочные мысли. Не анализ, не попытка понять мотивы. Просто всплывающие образы, детали. Женские сомнения, но уже не о его искренности, а о том, что происходит со мной.
Почему он занимает это пространство в голове, которое так долго, пять лет, было занято другим? Было ли это естественным следствием нашего «контракта», постоянным присутствием его в моей жизни? Или что-то еще?
Эх знать бы заранее!
Когда я закончила с последним пациентом и собралась уходить, телефон вибрировал в сумочке. Одно сообщение.
Мельников:
Не забудь, завтра встреча с моим PR-специалистом в десять. Она поможет с гардеробом для ближайших событий. И… спасибо за вчера.
Я перечитала последнюю фразу. «Спасибо за вчера.» За что? За то, что я выдержала ужин под камерами? За то, что не сбежала?
Держала телефон в руке, но так и не ответила. А что написать: «Спасибо, вы очень правдоподобно изображаете влюбленного!» или вообще сказать, что я знаю о том, что он сказал брату? Пусть объяснится передо мной…
Между прочим, девушка тут с ума сходит, разве так можно с ней?
Перед тем как выключить свет в кабинете, еще раз взглянула на сообщение.
И поняла, что думаю уже не о словах, а о том,
кто
их написал.
Это было новой, незнакомой территорией, куда я ступала без карты. И с завязанными глазами.
Ох, Люся, Люся… смотри не влюбись!