Страница 44 из 55
28
На открытие благотворительного фонда для детей меня готовили как выставочный экспонат.
PR-специалист Евгения с восторгом представила платье: длинное, пастельного цвета, с закрытой спиной и скромным силуэтом, который, по ее словам, «идеально передает образ сострадающей и серьезной женщины, будущей первой леди города».
Это было скучно. Целомудренно. Ужасно.
А еще это было по правилам, которое диктовал Мельников.
И это был основной повод для еще одного мини-бунта.
В моем гардеробе, приобретенном за последние недели, было что-то другое. Черное. Из плотного шелкового атласа. С глубоким, почти до линии талии, вырезом на спине и таким кроем, что оно обтягивало тело как вторая кожа.
Я чувствовала себя в нем максимально привлекательной. Как… последняя надежда одинокой девушки на ночь далеко не в одиночестве.
Долго думала, глядя на оба платья и решила надеть свое. Ой, что будет…
Я приехала на мероприятие самостоятельно, чуть позже своего лже-жениха. Банкетный зал был уже полон. Евгений Степанович находился в центре внимания, окруженный важными лицами и журналистами.
Прошла через фойе, чувствуя на себе взгляды, сняла длинное строгое пальто и оставила его у службы гардероба.
Затем я сделала то, для чего и пришла. Я не сразу пошла к своему «жениху». Я медленно, с осознанной грацией, прошла через часть зала, чтобы приблизиться к группе, где он стоял. И подошла, нарочно повернувшись к ним спиной, якобы чтобы позвать официанта с бокалом.
Краем глаза я увидела, как его взгляд скользил по моему профилю, а затем опустился на спину. На эту глубокую, открытую черную линию на моей спине.
Его глаза, обычно оценивающие и холодные, расширились на секунду. В них вспыхнул тот самый чисто мужской восторг, который невозможно полностью скрыть. Он был коротким и тут же подавленным.
Лицо Мельникова остались нейтральным, но уголки губ на мгновение приподнялись, будто против его воли.
Он понял мой маленький, дерзкий вызов. Этот взгляд сказал мне все: он заметил, оценил, и ему чертовски понравилась эта непокорность.
Когда я, наконец, повернулась к ним лицом и присоединилась к группе, он уже был полностью собой. Просто взял меня под руку, его пальцы слегка сжали мой локоть – чуть крепче, чем обычно.
– Людмила, ты сегодня особенно ослепительна, – сказал он громко, для окружающих. И добавил, тихо, только для меня: – И особенно непредсказуема. Это будет интересный вечер.
И вечер стал интересным. Я ловила на себе чужие взгляды. Заинтересованные, оценивающие взгляды мужчин, и некоторые – явно восторженные.
Женщины смотрели с любопытством или скрытым недовольством. Но зато я чувствовала себя не аксессуаром для политика, а отдельной, сильной личностью с жилкой бунтарства.
И я видела, как менялось отношение Мельникова. Первоначальная злость, или скорее негодование от моей несанкционированной выходки, улетучилось.
Он наблюдал, как я держусь, как отвечаю на вопросы, как эта моя «непокорность» не превращается в неуважение к событию, а становится частью моего образа – уверенного, самостоятельного.
Его строгий контроль постепенно сменился на что-то другое. Он стал представлять меня не как свою партнершу, но как свою женщину.
А его рука на моей спине, когда мы фотографировались, была не просто руководящей. Она была обладающей. И ему это нравилось. И, что уж скрывать, – мне тоже.
А потом, когда мы танцевали медленный танец, и его рука лежала на моей пояснице, и я чувствовала не просто тепло. Я почувствовала напряжение. Сознательное, контролируемое, но напряжение.
Его дыхание было ровным, и он смотрел на меня, и в его взгляде было уже не только одобрение или интерес. Было влечение. Чистое и неподдельное. То, что невозможно сфабриковать для прессы.
Музыка лилась томно, а в глазах Евгения Степановича горел тот самый огонь, который он тщетно пытался скрыть за маской официального благородства.
– Ты сегодня решила поиграть в неукротимую? – его голос прозвучал низко, только для меня. – Прямо как та принцесса из сказки для Анечки.
Я притворно задумалась, слегка наклоняя голову. Шепотом, чтобы его губы почти касались моей щеки, произнесла:
– Ах, та история? Да, что-то припоминаю! О заточении в высокой башне? Там, кажется, бедняжку на целых восемь лет заперли… без права на свидания. Ужасная жестокость. Особенно для женщины, которая ценит… свободу самовыражения.
Он сжал мою талию чуть крепче.
– Говорят, ее стражник начал терять голову. Совсем. Перестал отличать службу от… личных побуждений.
– О, так у сказки появилось продолжение? Жаль, я не слышала все подробности, – игриво вздохнула я, вращаясь в его руках.
– Изоляция – штука опасная. Она обостряет все чувства. Даже те, что положено скрывать. Стражник сам понял, что за столько лет никак нельзя без… без потребностей, – тихо закончил он.
В его взгляде была такая нагота, что на миг стало не по себе. Он опомнился, и тон сменился на более светский.
– Кстати, о странных эффектах. Ты сегодня, войдя в зал, лишила дара речи половину моих спонсоров. А на мою Анну действуешь с точностью до наоборот.
Я замедлила шаг.
– Снова перестала говорить?
– Едва ты уходишь – снова замолкает, будто ждет.
Сердце неожиданно екнуло. Вся моя игривая поза на мгновение осыпалась.
– Бедняжка… Евгений Степанович, мне так жаль.
– Не извиняйся, – он покачал головой. – И перестань уже называть меня по имени-отчеству.
– У меня язык не поворачивается назвать… тебя как-то иначе.
– Боишься потерять дистанцию?
Музыка смолкла. Мы замерли в последней позе, под тихий гул аплодисментов.
Я смотрела ему прямо в глаза, отбросив все намеки и маски.
– Передай Анечке, что ее врач с особыми полномочиями заедет послезавтра. После работы. Я привезу ей… средство от молчания. Проверенное.
– Какое же? – спросил он, не отпуская моей руки.
– Самые правдивые сказки про отважных принцесс, – улыбнулась я уже по-настоящему, мягко. – И банку самого сладкого вишневого варенья для блинов. С молоком. Это лечит лучше вашей выдуманной сказки с открытым финалом и странным стражником, который ни принцессу погулять не выпускает, ни сам к ней подойти нормально поговорить не может!
Он кивнул, и в его взгляде промелькнула искра. Я была готова поспорить, что когда я упорхнула от него с танцпола он смеялся мне вслед.
А когда вечер закончился, нас вез по домам его водитель.