Страница 31 из 55
20
После прогулки с морозного воздуха Анечка вернулась с такими румяными щеками, что казалось их нарочно припудрили.
Аппетит у нее разыгрался нешуточный. За ужином она съела все, что ей положили на тарелку: и пюре с паровой котлеткой, и салат, и даже пухлую булочку с малиновым вареньем, аккуратно обмакивая ее в кружке с теплым молоком.
Конечно же, об этом немедленно доложили Евгению Степановичу.
Я видела, как через несколько минут по коридору пронесся, стараясь не шуметь, молодой помощник с планшетом. Он постучал в дверь кабинета и скрылся за ней.
По-любому донесение о съеденной котлете поскакал сообщать, разбавить поток докладов о муниципальных тендерах и инфраструктурных проектах.
Сам Мельников на ужин не вышел.
Дверь в его кабинет в дальнем крыле была приоткрыта, и, даже из столовой, я видела обстановку напряженного совещания. Силуэты людей, которые стояли или сидели, склонившись над разложенными бумагами.
Слышался сдержанный, быстрый разговор, отрывистые фразы: «…гарантии не предоставили…», «…пресс-релиз нужно корректировать…».
Я не знала, стоит ли заходить и беспокоить его даже учитывая, что он сам меня пригласил.
Потом пришла няня, чтобы забрать Анечку собираться спать. Девочка, сонная и довольная, обняла меня за шею, пахнущая молоком и сладкой выпечкой.
– А ты еще придешь, доктор?
– Зови меня Люся, – не удержалась и чмокнула девочку в щечку. Такая она милая, просто невозможно было удержаться. – И да, я думаю, что еще приду.
И тише уже добавила:
– И, похоже, не раз…
Ее увели по лестнице наверх, и в доме внезапно наступила тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами из кабинета. Эта тишина и стала последним аргументом. Я подошла к двери, все еще колеблясь.
Я постучала в дверь и осторожно вошла на порог.
За столом, кроме Мельникова, сидел его пресс-секретарь, пиарщица Виктория, нервно теребящий телефон, и начальник охраны, лицо которого было непроницаемо.
У стены стоял Иван Николаевич, его личный помощник, быстро что-то печатающий на телефоне.
На столе царил хаос из папок, картографических схем и распечаток с логотипами новостных порталов.
Евгений Степанович сидел в кресле, откинувшись назад. Он снял пиджак, галстук был ослаблен. В одной руке он держал очки, другой медленно потирал переносицу. Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел изможденным.
Свет лампы резко подчеркивал морщины у глаз и жесткую линию сжатого рта. Это было лицо человека, несущего груз, от которого не отступиться.
– …И эти фото уже у них, – говорил пресс-секретарь, – «Мэр на детской площадке» – это еще куда ни шло, это человечно. Но второй ракурс… падение, смех, близкий контакт с этой девушкой… Это уже другая история. Могут подать в ключе «потеря контроля», «несолидность». Или, что хуже, раздуть историю про…
Он замолчал, заметив мое движение в дверях. Все повернули головы. Начальник охраны мгновенно выпрямился, его рука привычным жестом потянулась к краю пиджака.
Мельников опустил руку с очками и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни раздражения. Была только глубокая усталость, за которой, возможно, читалось что-то еще.
– Входите, Людмила Дмитриевна, – попросил он. Его голос был низким, без интонаций.
Все в комнате замерли, наблюдая. Я почувствовала себя незваным зрителем на закрытом спектакле. Но отступать было поздно.
– Я… я может мне лучше поехать домой?
Наступила пауза. Пресс-секретарь перевел взгляд с меня на шефа. Начальник охраны расслабил плечи на миллиметр.
Мельников медленно кивнул. Он снова поднес очки к глазам, будто разглядывая невидимую точку на стеклах, а затем надел их.
– Оставьте нас, пожалуйста, – сказал он просто. И добавил, уже обращаясь ко мне, но его слова, казалось, были адресованы и всем присутствующим, подводя черту под одним отчетом и открывая другой: – Это конфиденциальный разговор.
Мельников пригласил меня сесть, когда все остальные вышли.
Он долго смотрел на меня и потер переносицу. Без свиты, без защитного слоя помощников, он казался другим – человеком, а не должностью.
– Не буду лукавить, Людмила Дмитриевна, боюсь, у нас с вами нет выбора.
– А он у меня вообще был? – спросила я дерзко.
Он откинулся в кресле. Взгляд прямой, без обычного расчетливого блеска, только усталая ясность.
– Кто-то из корреспондентов, которые были приглашены сегодня, очень быстро слил нашу с вами фотографию в сеть.
“А значит, я совершенно точно проснусь завтра знаменитой”.
– Разве это не ваши нанятые репортеры?
– Не все. – Он покачал головой, и тень скользнула по его резким скулам. – Сегодня освещали не только… мою личную жизнь. Мы занимаемся строительством нового реабилитационного центра, и был пресс-тур для серьезных изданий. Среди них оказались и те, кто ищет не инфраструктуру, а скандал. Кадр, где я лежу на земле, а вы… – он сделал едва заметную паузу, – находитесь сверху, оказался для них ценнее всех чертежей. Его уже подхватили несколько каналов. Завтра это будет в лентах новостей.
Он говорил спокойно, а я слушала и видела цепную реакцию. Объяснения брату. Перешептывания в коридорах отделения. Сообщения подруг и едкие комментарии в сети. Для меня же самой будет лучше, если я для всех буду невестой и будущей женой этого человека…
– Где и что подписать? – наконец спросила я.
Мельников протянул мне папку с бумагами. Договор был уже распечатан, на каждой странице красовалась его уверенная подпись и синяя печать.
Какой шустрый пижон! Уже подписал!
Но… я-то еще могу повыделываться и немножко потрепать ему нервы?