Страница 29 из 55
19
Мы гуляли с Аней во дворе, который был, конечно же, оборудован, как нехилая такая площадка в элитном дворе.
Сначала покачались на качелях – я толкала, а она смеялась, высоко взлетая, и кричала: «Еще!». Затем скатились с горки, и она, забыв всякую осторожность, требовала повторять это снова и снова, пока щеки не стали розовыми от ветра.
Потом мы нашли полосу льда, тонкую и гладкую, на одной из дорожек.
У меня заиграло детство в одном месте.
– Анют, смотри! – сказала я, отойдя немного назад.
Разбежалась и, оттолкнувшись, прокатилась на ногах, сохраняя баланс, стараясь быть грациозной, как когда-то в школьном дворе много лет назад. Лед был не длинным, и остановиться нужно было мягко.
Анечка замерла, наблюдая с широко открытыми глазами, полными интереса.
– Я тоже могу? – спросила она немедленно.
– Конечно, но осторожно, без спешки, – ответила я.
Она поспешила повторить, сначала неуверенно, сделав несколько маленьких шагов перед толчком. Первая попытка была короткой, она почти сразу потеряла равновесие, но не упала – я была рядом и поддержала ее.
– Нужно толкнуться сильнее и держать спину прямой, – объяснила я.
Она попробовала снова. Разбежалась, оттолкнулась, и на этот раз прокатилась, сохраняя положение. Когда она остановилась, ее лицо озарила такая яркая, искренняя радость, такой чистый восторг, что у меня внутри все сжалось.
– Получилось! – крикнула она, и ее голос звенел, как колокольчик.
Мы начали бегать по очереди и кататься, превратив это в простую, захватывающую игру. Она смеялась, когда я делала более длинный прокат, и хлопала в ладоши.
Я радовалась ее маленьким успехам, ее сияющим глазам. В этот момент не было никаких Мельниковых, никаких фиктивных браков, никаких больниц.
Была только льдинка, холодный воздух и ребенок, открывающий для себя простую радость детства.
И потом, как будто затылком, я почувствовала его взгляд. Остановившись после очередного катания, я повернулась к особняку.
Евгений Степанович стоял на небольшом балконе второго этажа, прислонившись к перилам, и наблюдал. Не двигался, просто смотрел. На его лице было сложное выражение – что-то между напряженной сосредоточенностью и той же странной отстраненностью, которую я заметила ранее.
Затем он развернулся и пошел внутрь. Через минуту он уже выходил из главной двери, направляясь к нам по дорожке, одетый в темный костюм, который выглядел слишком формальным для этого двора и этой игры.
Аня заметила его сразу.
– Папа! Папа, смотри, как надо катиться! – и она, полная гордости и желания продемонстрировать свое новое умение, разбежалась и сделала еще один, особенно старательный прокат.
Мельников подошел ближе. Он улыбался ей, но улыбка была напряженной, глаза блуждали вокруг, оценивая пространство.
– Очень хорошо, малышка, – сказал он, но его внимание было рассеянным.
– Папа, попробуй! – потребовала Аня, схватив его за руку и пытаясь подвести к началу ледяной полоски.
– Нет-нет, Аня, я не… – начал он сопротивляться, мягко, но твердо отводя ее руку.
Он опасливо оглядывался – на окна дома, на границу сада, на дальние углы двора.
Конечно же! Его пиарщики с камерами могли быть где угодно. На балконе, в окне, среди деревьев.
Подумать только, вопиющий скандал – Евгений Степанович Мельников, катающийся на льдинке в своем собственном дворе! (Сарказм).
Слишком человечно, слишком просто. Это могло разрушить тщательно выстроенный имидж серьезного, непоколебимого человека.
– Папа, это легко! Я покажу! – Аня не унималась, ее детское упрямство было сильнее его политической осторожности.
Пижон!
Аня, уже освоившая простой прокат, смотрела на отца с ожиданием. Мельников, все еще в своем строгом костюме, держался на расстоянии, наблюдая, но не участвуя.
И тогда я почувствовала этот странный, дерзкий импульс – не просто наблюдать его осторожность, а сломать ее. Не словом, а действием.
Я решила бросить ему вызов, который он не сможет игнорировать, потому что это будет вызов от его дочери через меня.
Повернулась к Ане и сказала громко, чтобы он обязательно услышал:
– А вот папа, наверное, мог бы прокатиться лучше всех! У него длинные сильные ноги, разбег будет мощным!
Аня сразу подхватила:
– Папа! Покажи! Покажи, как надо!
Евгений Степанович заморгал, его лицо выразило легкую панику.
– Я… в костюме, Аня, – попытался он отшутиться слабо.
Я сделала шаг к нему и протянула руку. Не для поддержки, а как предложение.
– Евгений Степанович, один раз. Для нее. Она так хочет увидеть, – сказала я, и в моих словах не было ни насмешки, ни давления.
Была только прямая, открытая атака на его самоконтроль через его единственную уязвимость.
Он посмотрел на мою протянутую руку, как на какую-то диковинную и опасную вещь. Затем взглянул на Аню, которая смотрела на него с таким ярким, нетерпеливым ожиданием, что все его отговорки должны рассыпаться в прах.
Глубоко вздохнул.
– Хорошо. Один раз, – сказал он обреченно.
Мельников взял мою руку не для того, чтобы я поддержала его, а скорее как формальный акт принятия условий.
Он отступил назад, оценивая ледяную дорожку, как полководец оценивает поле боя. Снял перчатки, положил их в карман. Затем, с серьезным, сосредоточенным выражением лица, он разбежался.
На первых нескольких метрах он действительно прокатился грациозно и быстро, сохраняя идеальное равновесие. Аня закричала: «Ура!», и я сама улыбнулась, увидев, как этот всегда контролирующий себя человек на секунду стал просто большим ребенком на льду.
Но лед был коротким, а его костюмные ботинки имели совершенно неподходящую подошву. На последнем метре, пытаясь красиво завершить движение, он поскользнулся. Не просто потерял баланс – его ноги резко подались назад, и он с неожиданной, почти комичной внезапностью упал на спину, с глухим стуком.
А поскольку я стояла совсем рядом, наблюдая его «триумф», его падение оказалось слишком стремительным. Он, падая, инстинктивно схватился за воздух, и его рука зацепила мою куртку. Меня резко потянуло за ним.
Я взвизгнула от неожиданности – и рухнула прямо на него, приземлившись сверху, так что мы оказались в странной, нелепой куче.
На секунду воцарилась полная тишина. Затем из меня вырвался смех. Не сдержанный, а громкий, искренний хохот, который я не могла остановить.