Страница 27 из 55
18
Зашла в комнату, которая уже не была такой мрачной. Она была светлой, шторы раскрыты.
Девочка сидела в большом кресле и смотрела мультики.
Цвет вернулся в ее щеки, взгляд был ясным, сосредоточенным. Когда она увидела меня, то улыбнулась и помахала рукой.
– Здравствуйте, доктор!
– Здравствуй, Анечка, – отозвалась я, быстро заморгала, чтобы прогнать слезы.
За спиной, прислонившись к косяку, тихо вздохнул Мельников.
Как бы я ни злилась на него, сейчас понимала его реакцию: радость, что его дочь снова заговорила.
Она смотрела на меня огромными, слишком серьезными для ее возраста глазами.
– Как ты себя чувствуешь, солнышко? – спросила я. – Можно, я тебя осмотрю?
Малышка молча кивнула, отбросила плед и встала. Вела себя покорно, без обычной детской суеты.
Маленькая, хрупкая, худенькая. Бледная кожа, тонкие запястья. Мало ест, мало гуляет, заключил во мне внутренний голос диагноста.
И ей одиноко. Без мамы. И папы, по сути, рядом тоже нет – только его грозная, подавляющая тень в дверном проеме.
Сердце разрывалось от ее тихой покорности. Я начала осмотр, стараясь, чтобы прикосновения были легкими, а тон – бодрым.
– Так-так, давай послушаем, как там там нехороший вирус себя ведет. Должен уже сбежать, испугаться лекарств, – сказала я, прикладывая стетоскоп.
Попытка шутки повисла в тишине. Аня лишь взглянула на меня снизу вверх.
– Не слышу его, он притаился, – серьезно нахмурилась я. – Ну-ка мы с тобой сделаем глубокий вдох и замрем? – не сдавалась я. Девочка послушалась. А я начала кривляться, изображая противный голосок: – Не прогоняйте меня! Только не эти противные лекарства, о-о-о и только не каша! Бе-е, и только не этот ненавистный мне чай с малиной, фу-фу!
В уголках ее губ дрогнуло что-то, похожее на слабую тень улыбки. Это было крошечной, но такой важной победой.
– Все в порядке, пациентка, идем по верному курсу! Он уже очень сильно напуган! – объявила я, серьезно глядя на нее. – Но для полного выздоровления не хватает одного важного лекарства. Знаешь какого?
Она покачала головой, заинтересованно глядя на меня.
– Свежего воздуха. Солнца. И пяти шагов от порога. Пойдем со мной гулять? Немножко, во дворе?
Ее глаза мгновенно вспыхнули, но тут же погасли. Она быстро, почти испуганно, перевела взгляд на дверь, где незримо присутствовала фигура отца.
Я тоже обернулась. Мельников стоял в коридоре, наблюдая. Мое предложение явно не входило в его сценарий.
Тогда я решила, что мне, в принципе, ничего не мешает начать воплощать свои маленькие пакости в жизнь уже сейчас и добавила:
– И твой папа с нами, хочешь?
Малышка засияла.
– Правда?!
Я выжидающе смотрела на своего будущего-фиктивного-мужа. А он – на меня. Прекрасно понимая мои мотивы. И что мне нисколечко не было за них стыдно.
Минуту, длившуюся вечность, он молчал, его лицо было непроницаемой маской. Потом, медленно, кивнул. Один раз. Разрешая. И соглашаясь.
Личико Ани просияло. И мое, наверняка, тоже.
Малышка не бросилась к шкафу, нет. Она деловито подошла к комоду, открыла нижний ящик. Сама. В пять лет. Достала аккуратно сложенные теплые штанишки, кофточку, носки.
Надела поверх домашней одежды, сосредоточенно и старательно, путая иногда последовательность. Никаких капризов, никакой помощи. Она сама справилась.
Потом подбежала к окну, встала на цыпочки и внимательно посмотрела на улицу. Оценивала погоду. Такая умничка, такая маленькая взрослая!
Это зрелище было трогательным и невыносимо грустным одновременно. Эта самостоятельность была не ранним развитием, а следствием одиночества.
Она научилась обходиться сама, потому что рядом часто никого не было.
– Я готова, доктор, – тихо сказала она, возвращаясь ко мне и доверчиво протягивая руку.
Я взяла ее маленькую, худенькую ладошку в свою.
– Тогда пошли. Наше важное медицинское задание начинается.
Мы вышли в коридор. Мельников посторонился, пропуская нас.
Мы оказались на одном уровне, лицом к лицу, в узком пространстве.
Вот это глаза!
Не взгляд собственника или надзирателя. Это был тяжелый, концентрированный взгляд анализа.
Он все понимал. Понимал это – мой не большой, но дерзкий вызов.
И, к его досаде, он не мог никак наказать меня за это. Потому что его ребенок снова заговорил, снова заулыбался.
Я ему была нужна. Простой, неоспоримый факт выравнивал нас друг перед другом.
А еще, помимо понимания и досады, я увидела в его глазах нечто еще. Миг, один лишь миг, прежде чем привычная маска контроля вернулась на место. Я увидела восторг. Острый, живой, почти азартный.
Как будто ему впервые за долгие-долгие годы кто-то бросил вызов в его же замке. Как будто он, уставший от предсказуемого поклонения и страха, наконец-то увидел перед собой не предмет, не функцию, а человека, который осмелился встретить его взгляд без подобострастия.
Ему это понравилось. Это его взволновало.
Искренний, почти детский интерес охотника, нашедшего наконец достойную дичь, заставлял кровь стынуть. Он не просто терпел мой вызов. Он наслаждался им.
Черт! Моя маленькая месть будет труднее, чем я думала.
Потому что она приносит ему удовольствие.
Я прошла мимо, не оборачиваясь, сохраняя ровное, спокойное дыхание.
Спиной я чувствовала, как его взгляд еще долго сопровождал меня, жгучий и оценивающий.
– Папа? – обернулась Анечка, позвав Мельникова робко, едва слышно.
– Да, малышка? – ответил он хрипло, наконец, сдвинувшись с места. И присел рядом с ней, чтобы оказаться на уровне.
– Ты идешь?
– Да, сейчас подойду.
– Мы будем на площадке во дворе, – улыбнулась Аня.
Он кивнул, наклонился и поцеловал ее в лоб, порывисто, почти с отчаянием. Жест был настолько естественным, таким отцовским, что я на мгновение забыла, кто передо мной. Но длилось это лишь долю секунды.
Тут же он резко выпрямился, будто ошпаренный. Его лицо закрыла привычная маска – непроницаемая, ледяная.
Он отвернулся, поправил манжет рубашки, избегая моего взгляда.
Я бы не поверила, если бы не увидела своими глазами. Наш «робот-мэр» проявил эмоции. Прямо восьмое чудо света!
Он откашлялся, глядя куда-то в окно, за пределы этой комнаты, где его неловкость не была бы так очевидна.
– Не волнуйтесь, Евгений Степанович, – сказала я тихо, но четко, поймав его взгляд в отражении стекла. – Любить свою дочь не стыдно.