Страница 27 из 61
— Или Эмиль снял её с настоящей пломбы, — сказала Мара.
— Проверим металл и износ.
Писарь внёс находки в протокол. Механик оставил весы разобранными: скрытая полость больше ничего не содержала. Тиль стоял рядом с книгами и выглядел довольным, пока не увидел лицо Мары.
— Я должен был догадаться раньше? — спросил он.
— Нет.
— Но если бы сказал про цифры…
— Ты не видел лист. Не придумывай себе вину за то, чего не знал.
Она произнесла это резко, почти сердито. Тиль кивнул и ушёл за занавеску. Через минуту там застучали банки: он искал работу, которая заглушила бы мысли.
Я посмотрел на Мару. Она всё ещё держала ладонь над половиной накладной, будто боялась коснуться даже через перчатку.
— Вы сказали ему правильно.
— Я знаю.
— Себе повторить не хотите?
— Нет.
Лея подняла глаза от протокола.
— Госпожа Лорен, сейчас подходящее время сообщить всё, что может относиться к последней поставке Эмиля.
Мара убрала руку.
— Я сообщила закупочные книги.
— В них нет чёрного стекла, — сказал я. — Значит, эта накладная не прошла через обычный учёт.
— Возможно, Эмиль перехватил её у другого получателя.
— Возможно. Что ещё?
Она посмотрела на закрытый нижний ящик шкафа. Личные бумаги оставались там.
— После болезни я разбирала лабораторию, — сказала она. — Первые дни почти не понимала, что должно храниться, а что испорчено. Несколько флаконов протекли. На двух не было этикеток. Один был из тёмного стекла, другой — прозрачный.
— Где они?
— Я вылила содержимое в яму для опасных отходов, стекло разбила и сдала на переплавку.
Лея перестала писать.
— Почему этого нет в описи?
— Опись начали позже. Я записала как испорченный товар без названий.
— Когда? — спросил я.
— На пятый день после смерти Эмиля. Через два дня после моей лихорадки.
— Кто видел?
— Тиль видел разбитое стекло. Содержимое выливала одна.
— Как выглядело?
— Прозрачная жидкость и серый порошок на дне. Тогда я решила, что это осадок от неправильного хранения.
Серый порошок. Чёрное стекло. Прозрачный флакон.
— Вы уничтожили два возможных образца, — сказал Ивар.
Мара не стала защищаться.
— Да.
— И молчали девять дней расследования.
— До накладной не знала, что они связаны. После склянки Берга боялась, что любое упоминание сделает меня виновной раньше проверки.
— Оно и сейчас делает вас подозреваемой, — сказал я.
Она встретила мой взгляд.
— Знаю.
Лея закрыла чернильницу.
— Я внесу показание. За уничтожение до начала дела ответственности нет, если не докажут, что вы знали о преступлении. Сокрытие сведений осложнит защиту.
— Понимаю.
— Есть ещё что-то?
— В первые две недели я выбросила плесневелые травы, три испорченные мази и старую кровь в запаянных ампулах. Всё записано общими категориями. Я не знала, чья кровь.
Ивар выдохнул через нос.
— Очень удобно не знать.
— Достаточно, — сказал я.
— Северин, мы потеряли доказательства.
— До начала расследования. Она сообщила сейчас, когда появилась связь.
— После прямого вопроса.
— Как и я.
Ивар нахмурился.
Я достал журнал симптомов. Он лежал в кармане сюртука, потому что после Кайрской Мара вернула мне для ежедневных записей.
— Первый холод начался за три недели до обыска. Второй приступ — через пять дней. Я не сообщил ни тебе, ни Орсе, ни комиссии. Продолжал принимать Огненную соль и проверять форму. Если бы обратился сразу, у нас была бы моя кровь до тяжёлой стадии и старый флакон 47-Б.
— Вы не знали, что это яд, — сказала Мара.
— Вы тоже.
— Это не отменяет ошибку.
— Не отменяет. Но делает её ошибкой, а не доказательством вины.
Лея посмотрела на нас обоих.
— Я записываю два добровольных признания о потере потенциальных улик. Одно не оправдывает другое. Оба объясняют, почему следствие началось поздно.
— Именно, — сказал я.
Ивар не выглядел согласным. Однако спорить не продолжил.
Мара открыла нижний ящик и достала связку личных бумаг Эмиля.
— Просмотрит госпожа Дорн, — сказала она. — При вас. Письма, не относящиеся к делу, останутся закрытыми.
Это был следующий шаг доверия, сделанный после признания, а не вместо него.
* * *
Лея просматривала бумаги почти три часа. Большая часть не имела отношения к делу: счета за дом, письма сестры, договор об ученичестве Тиля, старое завещание. В отдельном конверте лежала переписка с Королевским цехом.
Таль приглашал Эмиля участвовать в проверке стабилизатора. Первые письма были уважительными. После отказа подписать заключение тон изменился. Эмилю напоминали о долгах, временном праве на лабораторную печь и возможной проверке аптечного состава.
Последнее письмо пришло за день до его смерти.
«Мастер Лорен, вы приняли на себя обязанность, последствий которой не понимаете. Верните документы и образцы. После этого цех сочтёт разногласие исчерпанным».
Подписи не было. Бумага имела водяной знак канцелярии Таля.
В том же конверте лежали три черновика ответа. Первый Эмиль начал официально: требовал независимой проверки и защиты свидетелей. Второй состоял из одной строки: «После смерти первого офицера разногласие перестало быть внутренним делом цеха». Третий он не закончил.
На обороте Эмиль записал результаты опыта:
«Основа без примеси безопасна. Примесь в человеческой крови даёт раздражение, в драконьей связывает огненную соль. Тепло ускоряет. Повторить с чистым стеклом. Образцы разделить».
— Он дошёл до того же вывода раньше нас, — сказал Ивар.
— Не до всего, — ответила Мара. — Здесь нет стабилизатора и накопительной дозы. Но он понял различие между человеческой и драконьей кровью.
Она перевернула лист. У нижнего края стояли две буквы: «Ч» и «П», рядом — числа объёма.
— Чёрный и прозрачный флаконы, — сказала она.
Комната стала теснее. Я видел, как Мара удерживает повреждённую левую кисть правой, не позволяя пальцам дрожать.
— Вы не могли знать, что они означают, — сказал я.
— Я могла не уничтожать то, чего не понимала.
— И оставить протекающий неизвестный состав рядом с ребёнком?
— Могла взять пробу, описать запах, цвет, осадок.
— В первые дни после лихорадки?
Она посмотрела на меня резко.
— Именно в первые дни после лихорадки я должна была быть осторожнее.