Страница 61 из 61
— Хочу. Если ты сама захочешь после того, как увидишь порядок заседания.
— Посмотрю порядок. Потом отвечу.
— Хорошо.
Она положила ладонь мне на затылок и поцеловала. Во дворе пахло известью, железоцветом и свежей краской. За стеной Орса требовала от Тиля ещё раз подписать контрольный флакон. По улице проезжала телега. Мир не остановился ради нашего поцелуя и не обязан был.
Когда Мара вернулась к пациентам, я достал из внутреннего кармана ещё одну папку.
Носил её третий день.
К вечеру приёмная закрылась. Тиль унёс городские журналы в отдельный шкаф и дважды повернул ключ. Орса забрала образец Огненной соли в судебную лабораторию. Ивар ушёл в казарму — после моей отставки он принял командование северным полком и теперь мог не притворяться, что мои советы являются приказами.
Мы с Марой остались в торговом зале. Закат проходил через белые бутылки и ложился на прилавок золотыми прямоугольниками.
Я положил папку перед ней.
— Что это? — спросила она.
— Проект брачного договора.
Мара не вздрогнула и не улыбнулась из вежливости. Вымыла руки, зажгла вторую лампу и села читать.
Это было одной из причин, почему я любил её.
В договоре значилось, что «Белая ветвь», лаборатория, доходы и будущие составы принадлежат Маре. Мой дом и военная пенсия оставались моими до общего решения. Долги не переходили автоматически. Ни один супруг не получал права отдавать распоряжения работникам другого, вмешиваться в лечение, службу или переписку. Охрана дома обсуждалась отдельно. Любое согласие можно было отозвать.
Последний раздел касался проживания. Я предлагал жить в аптеке, если Мара разрешит, и сохранить мой городской дом как запасное место для работы и одиночества.
Она дочитала до конца.
— Кто составлял?
— Магистрат Вер. Лея проверила только законность и отказалась обсуждать романтическую ценность.
— Разумно.
— Если ты не хочешь брака, документ можно уничтожить. Наши отношения от этого не прекращаются. Срока ответа нет.
— Знаю.
Мара взяла перо. На полях последнего раздела зачеркнула одну строку.
Я прочитал исправление.
Вместо «Северин Вельд проживает в доме Мары Лорен с разрешения собственницы» она написала: «Дом над аптекой является общим местом жительства супругов; право собственности на аптеку остаётся за Марой Лорен. Ни один не может лишить другого дома в наказание за спор».
— Возражения? — спросила она.
— Нет.
— Тогда ещё одно.
Она добавила: «Уйти можно по собственной воле. Остаться — тоже».
Подписала полным именем: Мара Элиза Лорен.
Передала перо мне.
— Ты уверена? — спросил я.
— Я четыре месяца проверяла результат повторными опытами.
— И каков вывод?
— Ты всё ещё властный, упрямый и способен превратить лечебную прогулку в военную операцию.
— Это отрицательный результат?
— Не перебивай эксперта. Ты признаёшь ошибки до того, как тебя прижмут документами. Учишься спрашивать. Не пытаешься купить аптеку. И хорошо носишь стулья по одному.
— Последнее было решающим.
— Разумеется.
Я подписал.
Мара посыпала строки песком, стряхнула его и закрыла папку.
— Северин, останься здесь навсегда.
Она сказала это сама. Не в ответ на угрозу, лечение, долг или мою должность.
Я мог бы произнести красивую клятву. Вместо этого ответил правду:
— Хочу.
— Тогда отнесём договор магистрату завтра. Сегодня у тебя ещё одна попытка полёта.
— Орса разрешила только одну.
— Орса разрешила две с перерывом не меньше восьми часов. Я читала журнал.
— Ты планировала?
— Я допускаю благоприятный исход, если он подтверждён наблюдением.
Мы вышли во двор через новую дверь.
Сумерки лежали между крышами. Мара встала у стены с часами Орсы. Я снял рубашку, потому что после утренней попытки на спине остались две новые прорехи.
Превращение началось с золотой линии на ладони. Чешуя поднялась по рукам, закрыла плечи, грудь, спину. Кости сместились медленно и больно. Крылья развернулись не полностью. Я оставался меньше дракона, которым был до яда, и, возможно, никогда не вернул бы прежний размер.
Раньше это показалось бы поражением.
Теперь я знал цену короткому дыханию, одному шагу и силе, которая не делает меня владельцем чужого решения.
Я оттолкнулся от камня.
Первый взмах поднял пыль. Второй вынес над стеной. На третьем я оказался выше аптечной вывески. Город раскрылся вокруг: крыши, трубы, вечерние огни, башня трибунала и далёкая линия казарм.
Я не полетел к ним.
Сделал круг над кварталом. Двенадцать ударов. На тринадцатом крыло дрогнуло, и я повернул обратно.
Во дворе горели две лампы — над старым входом для покупателей и над новым, широким, ведущим в приёмную. Между ними стояла Мара и считала секунды.
Я приземлился тяжело, но на ноги. Корзина осталась цела.
Чешуя сошла. Мара набросила мне на плечи одеяло и проверила пульс.
— Двенадцать с половиной, — сказала она.
— Тринадцать.
— Последний ты снижался.
— Я возвращался.
Она подняла глаза.
— Это можно засчитать.
Мара открыла дверь и вошла первой. Я пошёл за ней — не в штаб, не в крепость и не в дом, захваченный правом сильного.
За всю жизнь мне открывали городские ворота, склады и дворцы по приказу. Но добровольно открытая дверь «Белой ветви» значила больше каждой крепости, которую я когда-либо брал.