Страница 60 из 61
На его фартуке теперь был медный знак ученика. Цех выдал знак неохотно: после суда временный совет возглавила Сайна Мор, а старые списки мастеров проверяли заново. Таль больше не мог вычеркнуть имя одним распоряжением.
— Четыре меры основы, — произнёс Тиль. — Одна восьмая железоцвета. Нагрев до первого синего отблеска. Охлаждение под стеклом.
— Почему не до второго? — спросила Орса.
— Второй связывает примесь. Если она есть, мы её потом не увидим.
— Кто научил?
Тиль покосился на Мару.
— Мастер Лорен.
— Неправильно, — сказала Мара.
Он побледнел.
— Принцип показала я. Ответ проверил ты. В журнал так и запиши.
Тиль выдохнул и записал.
На столе стояли три одинаковых флакона: рабочая проба, контроль аптеки и образец для городской лаборатории. Рядом лежала книга, где сырьё можно было проследить до шахты, сушильни и перевозчика. Ни одного синего кода, скрытого состава или строки «по распоряжению».
Орса провела реакцию. Раствор сохранил янтарный цвет.
— Стабилизатора нет, — сказала она. — Связующая сила сорок восемь и одна десятая. Допуск соблюдён.
Тиль не улыбнулся, пока Мара не повторила опыт на контрольной пробе. Получилось сорок восемь ровно.
— Расхождение одна десятая, — сказал он. — В пределах допуска.
— Предварительно, — ответила Мара.
— Подтверждено двумя специалистами, — добавил я из двери.
Она задержала на мне взгляд и чуть подняла бровь — так же, как в боковой комнате трибунала. На этот раз не отвернулась.
Не все разговоры между нами были удачными. На второй неделе после суда я прислал караул к аптеке, услышав о письме с угрозой. Мара отправила солдат обратно и три дня разговаривала со мной только по необходимости. Угроза оказалась настоящей, но это не делало мой способ правильным. Мы составили порядок: сообщение Лее, предложение охраны, решение Мары о доступе в дом. Я нарушил его ещё раз — уже мелко, оставив Ивара во дворе без предупреждения. После этого перестал считать хорошее намерение разрешением.
Мара тоже училась говорить до того, как злость превращалась в закрытую дверь. Иногда у неё не получалось. Тогда она закрывала дверь, но называла время, когда вернётся к разговору.
Мы не стали простой парой. Стали честной.
В час дня Лея привезла решение полного суда.
Она могла прислать писаря, но вошла через новую дверь с папкой под мышкой и отказалась от чая, пока Мара не закончила осмотр последнего пациента.
Мы собрались в лаборатории: Мара, Орса, Тиль, Ивар, Лея и я. Сайна Мор осталась в цехе принимать мастеров после реформы.
— Решение вступило в силу, — сказала Лея. — Корвин Таль признан виновным в организации поставок отравленной соли, покушениях, подделке доказательств и попытке уничтожить образцы. Пожизненное заключение без права занимать должность или распоряжаться фондами.
Она положила первый лист.
— Ивен Роут — двадцать четыре года за изготовление Тихого пепла, смерть Эмиля Лорена и участие в покушениях. Личный секретарь Таля — восемнадцать лет за платежи, подделки и организацию курьеров.
— Дарен? — спросил Тиль.
— Шесть лет. Суд учёл сотрудничество, спасённый платёжный лист и угрозы семье, но не снял ответственность за подмену накладных и две дозы генералу. Украденные восемьсот двадцать крон возвращает фонд, не его племянницы. Они сохраняют жильё и награду отца.
Я кивнул. Милосердие, которое стирает поступок, превращается в новую ложь. Шесть лет оставляли Дарену возможность выйти и не называли его невиновным.
— А Эмиль? — тихо спросил Тиль.
Лея передала ему отдельный лист.
— Решением суда Эмиль Лорен признан погибшим при исполнении профессионального долга после сообщения о незаконной примеси. Все обвинения в производстве яда сняты. Семье полагается возмещение.
Тиль прочитал дважды. Потом отнёс лист к старой балке и положил под аптечный знак Эмиля.
Мара не заплакала. Коснулась пальцами его подписи и сказала:
— Это его имя. Деньги пойдут на лабораторию и обучение Тиля.
— Я могу отказаться от части, — начал он.
— Не можешь. Уже записано в плане расходов.
— Это приказ?
— Ученический договор.
Тиль посмотрел на меня, словно искал поддержку.
— Не спорь с правильно составленным договором, — посоветовал я.
Ивар фыркнул.
Лея раскрыла последнюю страницу. Цеховой фонд разделяли на лабораторию, страховую кассу и выборный совет мастеров. Военные закупки переходили под контроль комиссии, в которую входили производитель, врач части и независимый судебный аптекарь. Все составы высокой опасности публиковались для лицензированных лабораторий. Ни глава цеха, ни генерал больше не могли закрыть формулу единолично.
— Проверка инсценировки? — спросил я.
— Завершена. Лея Дорн превысила обычный срок уведомления палаты на девять часов, Орса Релль использовала формулировку, допускавшую ложное толкование, а Северин Вельд согласился скрыть состояние. Комиссия вынесла нам троим замечание.
— Всего замечание?
— Хотите строже?
— Нет.
— Тогда не мешайте правосудию проявлять редкое благоразумие.
Она закрыла папку.
— И ещё письмо для вас. Пришло в мою канцелярию, потому что ваш дом всё ещё завален корреспонденцией.
На конверте стояло имя Эммы Лот.
Я не открыл при всех. Вышел во двор и сел на скамью, где утром восстанавливал дыхание.
Ответ занимал половину листа.
Эмма писала, что прочла моё признание матери. Она уже знала официальный рассказ о Харонском перевале и всегда считала его неполным. Моё письмо не вернуло отца и не давало ей обязанности простить. Она не прощала — пока или никогда, этого не знала сама. Но передала копию семьям отряда и потребовала открыть военный архив. Совет согласился провести слушания через месяц. Если я приду, должен буду отвечать не как герой, а как командующий, выбравший отступление.
Внизу была одна строка: «Спасибо, что наконец оставили решение мне».
Я перечитал и сложил лист.
Мара не вышла следом. Она видела конверт и оставила мне право позвать.
— Можно тебя? — спросил я у открытой двери.
Она пришла и села рядом.
Я передал письмо. Мара прочитала, вернула.
— Пойдёшь на слушания?
— Да.
— Будет больно.
— Да.
— Хочешь, чтобы я была там?
Раньше я ответил бы за неё: опасно, тяжело, не нужно. Теперь спросил себя, чего хотел, и не перепутал желание с приказом.