Страница 3 из 11
Уже в 1916 году, будучи школьником, я начал читать Августа Бебеля и Маркса, меня выгнали из дома, а в 1917 году вместе с Эрнстом Толлером я участвовал в первых антивоенных манифестациях студентов в Гейдельберге. Для нас мир мог бы рухнуть, только бы оставался Маркс. Но затем все расстроилось, революция то продвигалась вперед, то отступала, пока, наконец, не сошла на нет, ленинская Россия становилась все более далекой, в университете учили, что даже в теоретическом отношении Маркс был не во всем прав, что учение о предельной полезности имело множество преимуществ, а также что у Макса Вебера нашлось буржуазное противоядие от марксизма. Но все это касалось нас только внутри университетских стен, за их пределами встречались куда более живые умы – а среди них, кроме вышеназванных, мой незабвенный друг Альфред Зайдель, покончивший с собой в 1924 году[3], – и здесь для истины еще не все было потеряно. Но как можно превратить это во что-то серьезное? Я засел за Маркса и начал читать «Капитал» – oui, «Lire le Capital», Louis Althusser, vous avez bien raison! [да, «Читать „Капитал“», Луи Альтюссер, вы совершенно правы] – с каким-то озлоблением, полный решимости не отступаться. Должно быть, прошло около двух лет, в течение которых я, отодвинув на задний план свою учебу в университете, исписал горы бумаги, разбирая каждое ключевое выражение, встречающееся на первых 60 страницах «Капитала», исследуя определяющие его признаки и, прежде всего, его метафорическое значение, разлагая его на части и вновь собирая воедино. И результатом этого экзерсиса стала неколебимая уверенность в непреложной истинности Марксова мышления вместе с неустранимым сомнением в полноте и последовательности анализа товара в том виде, в каком он был изложен. Здесь крылось еще что-то, нечто большее, чем то, что удалось выявить в своем анализе Марксу. И, наконец, после безумной концентрации интеллектуальных усилий мне открылось, что в сердцевине формальной структуры товара должен быть обнаружен трансцендентальный субъект. Разумеется, каждому было очевидно, что это безумие, и никто не скрывал этого мнения, однако я знал, что мне удалось ухватиться за кончик нити, другой конец которой пропадал из виду. Но тайное тождество формы товара и формы мышления, которое я разглядел, было столь потаенным, столь конститутивным образом спрятано в целостной структуре буржуазного мира, что мои первые наивные попытки открыть на это глаза другим, скорее, привели к тому, что на меня махнули рукой, как на безнадежный случай. «Зон-Ретель не в своем уме!», таков был сочувственный, но окончательный вердикт, скажем, ценившего меня Альфреда Вебера. При таких обстоятельствах с надеждой на академическую карьеру, естественно, было покончено, вследствие чего я со своей idée fixe в течение всей жизни оставался аутсайдером. Лишь у нескольких одиночек, похожих на меня аутсайдеров, позднее появились родственные идеи, и никто не относился к ним с большей симпатией, чем Адорно, который в своем мышлении и на свой собственный манер шел по следам той же самой истины. Мы обсуждали с ним этот вопрос в 1936 году. Однако его мысли были заняты не анализом товара, а совсем другими вещами. Поэтому даже с ним контакт оставался лишь частичным, и, чтобы распутать нить истины, я мог полагаться только на самого себя. Понятно, что здесь было не обойтись без задержек и длительных перерывов, вызванных как финансовыми причинами, так и прочими обстоятельствами. В пересчете на годы перерывы, регулярные периоды затишья в сумме длятся даже дольше, чем времена интенсивных теоретических усилий, в течение которых моя проблема постепенно разрабатывалась и прояснялась. После Второй мировой войны в Бирмингеме, где я поселился в качестве антинацистского беженца, я встретил в лице профессора Джорджа Томсона единственного известного мне человека, который, как и я, осознал формально-генетическую связь между философией и денежной экономикой, причем абсолютно независимо от кого-либо и в совершенно иной области, а именно в поле исследования греческой Античности. С ним у нас дело дошло даже до совместной работы, но объемистая рукопись написанной в 1951 году по-английски книги «Умственный и физический труд, критика идеалистической эпистемологии» (Intellectual and Manual Labour: Critique of Idealistic Epistemology), несмотря на настойчивые усилия, так и не была опубликована, поскольку, с точки зрения партийного издательства, она была слишком неортодоксальной, а в глазах буржуазных издателей чересчур «воинственно марксистской».
В конце концов, до печати дошли только три моих текста: статья по марксистской методологии в Мodern Quarterly[4], представленная в этой книге во втором приложении, затем перепечатка доклада, прочитанного в узком кругу в Университете Гумбольдта и озаглавленного «Форма товара и форма мышления, Опыт о социальном генезисе „чистого рассудка“»[5], и, наконец, статья «Историко-материалистическая теория познания» в Marxism Today[6]. Одобрительное упоминание моей теории Джорджем Томсоном в его великолепной книге «Первые философы» было, к сожалению, почти полностью проигнорировано в Западной Германии, отчасти из-за антикоммунистической косности, отчасти из-за интеллектуального снобизма в отношении общепонятных марксистских работ. Эти вещи настолько дьявольски сложные, что, по крайней мере, язык должен оставаться ясным и простым, а кроме того, не следует забывать, что марксизм ведь в конечном счете касается и рабочих!
Остаюсь в неоплатном долгу перед Джоан, моей женой, за жертвы и терпение, без которых моя работа никогда не увенчалась бы успехом.