Плененные тишиной

Глава 22. Признание

Хоршем, несколько недель спустя

Ночь опустилась на Хоршем тихая, ясная, полная звезд. Дженни стояла у окна в своей спальне, глядя на сад, залитый лунным светом. В доме было тихо - Вирджиния уснула час назад, Фиона - следом за ней. Круз уложил обеих, и она слышала сквозь стену его низкий голос, когда он читал им на ночь, а потом шаги по коридору, скрип двери его комнаты.

Две недели прошло с тех пор, как он привез Фиону. Две недели, наполненные детским смехом, прогулками в саду, вечерами у камина. И каждую ночь она лежала без сна, прислушиваясь к тишине, и думала о нем.

Она повернулась к зеркалу. На ней была простая ночная сорочка из тонкого льна - та самая, в которой она спала все эти годы. Волосы распущены, лицо бледное, глаза... глаза, которые не видели ничего, кроме потери, так долго, что она забыла, как они могут сиять.

В дверь тихо постучали.

Дженни замерла. Сердце забилось где-то в горле.

- Дженни? - голос Круза был приглушенным, неуверенным. - Ты не спишь?

Она подошла к двери, коснулась рукой дерева. Задержала дыхание.

- Не сплю.

- Можно войти?

Она открыла. Круз стоял на пороге в простой рубахе, расстегнутой у ворота, босиком, с влажными после умывания волосами. Лунный свет падал на его лицо, и шрам на щеке казался серебряным. Он смотрел на нее, и в его глазах было столько всего, что она не могла разобрать - надежда, страх, желание, любовь.

- Я не могу спать, - сказал он. - Каждую ночь я думаю о тебе. О нас. О том, что было. О том, что могло бы быть, если бы я не был таким дураком.

Она молчала, вцепившись в дверной косяк. Пальцы дрожали.

- Я не прошу тебя любить меня, - продолжал он, и голос его срывался. - Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. Если сможешь простить меня хоть немного.

- Я уже простила, - прошептала она. - Давно. Может быть, всегда. Я просто боялась.

- Чего?

- Что если открою сердце, то снова его разобьют.

Он шагнул к ней, и она не отступила. Его руки осторожно, словно она была сделана из стекла, легли ей на плечи.

- Я не разобью, - прошептал он. - Клянусь. Я скорее умру, чем сделаю тебе больно.

- Не говори так, - она коснулась пальцами его губ, останавливая. - Не говори о смерти. Я столько лет жила со смертью. Хочу жить с жизнью.

Он накрыл ее руку своей, прижал к щеке, закрыл глаза. Она чувствовала, как дрожат его ресницы, как бьется пульс под ее пальцами.

- Я люблю тебя, - сказал он. - Все эти годы. Каждый день. Каждую ночь. Даже когда ты ненавидела меня, даже когда я думал, что умираю во Франции, я любил тебя. Только тебя.

Слезы потекли по ее щекам, и она не стала их вытирать. Он стер их большими пальцами, нежно, почти благоговейно, и наклонился, касаясь губами ее лба, виска, уголка губ.

- Я тоже, - выдохнула она. - Я тоже люблю тебя. Кажется, всегда любила. Просто боялась признаться даже себе.

Он поцеловал ее. Это был первый поцелуй - медленный, осторожный, словно он пробовал ее на вкус, запоминал, боялся спугнуть. Она ответила, запустив пальцы в его волосы, чувствуя, как они мягко скользят между пальцами, как его дыхание смешивается с ее дыханием.

- Дженни, - прошептал он, отрываясь на мгновение, - я не тороплю тебя. Мы можем ждать сколько угодно.

- Не надо ждать, - ответила она. - Я ждала пять лет. Хватит.

Он взял ее за руку и повел к кровати. Лунный свет заливал комнату серебром, делая все вокруг нереальным, зыбким, как сон. Дженни села на край постели, и Круз опустился перед ней на колени.

- Ты так красива, - прошептал он, глядя на нее снизу вверх. - Ты даже не представляешь, как я мечтал об этом. Как я возвращался к этому воспоминанию снова и снова, когда думал, что умру там, в чужой земле.

- Я тоже, - сказала она. - Я закрывала глаза и видела тебя. Того, каким ты был. Молодого, сильного, с легкой улыбкой. А теперь ты другой.

- Плохой? - спросил он, и в голосе его мелькнула неуверенность.

- Настоящий, - ответила она, касаясь его шрама. - Тот, кто страдал, кто терял, кто искал смерти и не нашел. Тот, кто вернулся. Мой.

Он прижался лицом к ее ладони, и она почувствовала, как его губы шевелятся в беззвучной молитве. Потом поднялся, сел рядом, и их руки переплелись.

- Ты не боишься? - спросил он. - Я не тот, кем был. Я видел такое, что не сотрется никогда. Во мне много тьмы.

- Во мне тоже, - ответила она. - Я носила в себе ненависть пять лет. Я проклинала тебя, проклинала себя, проклинала жизнь. Но теперь… теперь я хочу света. С тобой.

Он обнял ее, прижал к себе, и она чувствовала, как бьется его сердце - сильно, часто, как у загнанного зверя. Его руки скользнули по ее спине, замерли на завязках сорочки.

- Можно? - прошептал он.

- Да.

Он развязал тесемки, и ткань соскользнула с плеч, открывая бледную в лунном свете кожу. Дженни вздрогнула, но не от холода - от прикосновения его пальцев, которые провели по ключице, по плечу, по изгибу шеи. Он смотрел на нее с таким восхищением, с таким трепетом, что у нее перехватило дыхание.

- Ты совершенна, - прошептал он.

- Я старая.

- Ты прекрасна. Ты была прекрасна всегда. А теперь… теперь в тебе столько жизни, столько силы. Ты вырастила дочь одна, ты боролась за нее, ты не сломалась.

- Я чуть не сломалась, - призналась она. - После того как ты ушел, я носила в себе ненависть, как ребенка. Она росла, крепла, питала меня. Я думала, если я перестану ненавидеть тебя, то предам Натана. И я ненавидела. Изо всех сил. А потом Вирджиния начала говорить. Каждую ночь она приходила ко мне, обнимала, не отпускала. И говорила: «Мама, не плачь. Папа смотрит на нас с неба». И я не могла плакать при ней. Училась держаться. А потом ненависть начала уходить. И я осталась одна. С пустотой. Без тебя, без Натана, без ненависти. Просто пустота.

Он прижался губами к ее плечу, к шее, к тому месту за ухом, где билась жилка.

- Прости, - прошептал он. - Прости, что не был рядом. Прости, что оставил тебя одну. Прости, что не боролся за тебя.

- Ты ушел, потому что я выгнала тебя, - она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как дрожит его тело. - Я кричала, что ненавижу тебя, и ты ушел. Это я оставила тебя. А ты… ты искал смерти, потому что не мог жить без меня. Это ли не борьба?

- Глупая борьба, - усмехнулся он сквозь слезы.

- Но ты вернулся. Это главное.

Он стянул сорочку, и она осталась обнаженной в лунном свете. На мгновение ей стало стыдно - после родов тело изменилось, и она не знала, как он отнесется. Но он смотрел на нее так, словно она была величайшим сокровищем.