Страница 40 из 44
Дженни почувствовала, как что-то шевельнулось в груди. Фиона. Его дочь. Та самая девочка, которую он бросил во Франции, которую растила чужая женщина, которую теперь он пытался узнать. Она вспомнила Круза на крестинах Тифени — бледного, напряженного, с руками, сжатыми в кулаки, и глазами, которые ни на секунду не отпускали сестру. Тогда она подумала: этот человек готов ринуться в бой, но не знает, как остаться на месте. А ведь когда-то, в детстве, он был другим — смешливым мальчишкой, который первым влезал на дерево и последним возвращался домой, вечно с разбитыми коленками и вечно с улыбкой. Тот мальчишка не знал, что такое ответственность, а тот, что стоял у алтаря, еще не научился с ней жить. А теперь перед ней стоял совсем другой человек — осунувшийся, поседевший, со шрамом на щеке, и говорил о дочери голосом, в котором было столько неуверенности, что у неё защипало в глазах.
- Конечно, пусть живет, - сказала она. - Здесь много места.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то, чему она не смогла дать названия. Может быть, благодарность. Может быть, надежда.
Фиона приехала через два дня. Дженни встретила ее на крыльце и сразу заметила, как Круз волнуется - он мял в руках шляпу, переступал с ноги на ногу, и она вдруг поняла, что этот человек, прошедший войны, не знает, как подойти к собственной дочери.
Девочка вышла из кареты маленькая, худенькая, с темными волосами и карими глазами - его глазами. Она огляделась, потом увидела Круза и, не раздумывая, подбежала к нему, ухватившись за его руку. Круз опустился перед ней на корточки, и Дженни увидела, как дрожат его руки.
- Ты здесь будешь жить? - спросила Фиона.
- Если ты не против, - ответил он.
Она кивнула, потом перевела взгляд на Дженни, которая стояла на крыльце.
- Это тетя Дженни, - сказал Круз. - Она добрая. Здесь тебе будет хорошо.
Фиона посмотрела на Дженни долгим взглядом, потом кивнула снова.
- Здравствуйте, - сказала она тихо.
- Здравствуй, Фиона, - ответила Дженни, чувствуя, как что-то оттаивает в груди. - Добро пожаловать.
Круз поднялся, взял дочь за руку, и они пошли к дому. По дороге Фиона вдруг остановилась, посмотрела на отца.
- Мама умерла, - сказала она. - Я осталась одна.
Круз присел перед ней на корточки, взял ее лицо в ладони.
- Теперь ты не одна, - сказал он. - У тебя есть я. И бабушка. И тетя Джуния. И… - он запнулся, взглянул на Дженни, - и мы все будем рядом.
Фиона кивнула и, крепче сжав его руку, позволила увести себя в дом.
Дни потянулись медленно, но как-то по-новому. Круз остался в Хоршеме, и Дженни привыкала к его присутствию. Он был тихим, почти незаметным, но она чувствовала его в каждой комнате, в каждом коридоре, в каждом взгляде, который он бросал на нее, когда думал, что она не видит.
Он играл с Вирджинией в саду, учил ее держаться в седле, рассказывал о Франции, о море, о дальних странах. Вирджиния обожала его, и это было странно и больно - видеть, как дочь тянется к человеку, которого она, Дженни, столько лет ненавидела.
Фиона держалась отдельно, сначала недоверчиво, потом начала приглядываться. Дженни видела, как Круз старается - не давит, не торопит, просто ждет, когда она сама подойдет. Это требовало терпения, которого у него, казалось, не было раньше.
Однажды вечером, когда девочки уже спали, Дженни вышла в сад. Круз сидел на скамье под старым дубом и смотрел на звезды. Она подошла, села рядом.
- Ты изменился, - сказала она, и эти слова вырвались сами собой.
- Постарел, - усмехнулся он.
- Не только. - Она помолчала, подбирая слова. - Раньше ты был… легким. Как ветер. Ни за что не держался, никуда не прикипал. А теперь…
- Теперь я знаю, что значит потерять, - тихо сказал он. - И не хочу терять снова.
Дженни смотрела на его профиль, на шрам на щеке, на седину в волосах, и вдруг поняла, что все это время она ненавидела не его. Она ненавидела свою беспомощность, свою боль, свою потерю. А он просто был рядом, когда случилось непоправимое.
- Я винила тебя, - сказала она. - Все эти годы. Думала, если бы ты не приехал, если бы не был там, Натан остался бы жив.
- Может, и так, - ответил он.
- Нет. - Она покачала головой. - Я знаю, что это неправда. Он поехал, потому что должен был. А ты… ты просто был рядом. Как друг. Как я просила.
Он молчал, и она чувствовала, как тяжело ему дается это молчание.
- Я не простила тебя, - сказала она. - Не сразу. Но теперь… теперь я хочу попробовать.
Круз повернулся к ней. В свете луны его глаза казались почти черными, и в них было столько всего, что она не могла разобрать.
- Я не прошу прощения, - сказал он. - Я просто хочу быть здесь. Если ты позволишь.
- Позволю, - ответила она, и это слово далось ей легко, как выдох.
Они сидели на скамье, глядя на звезды, и молчали. Где-то в доме заворочалась Вирджиния, потом снова затихла. Фиона спала в соседней комнате, и Круз впервые за много лет знал, что она рядом.
Дженни смотрела на его руки, лежащие на коленях, - сильные, мозолистые, со следами старых ран. Руки солдата, руки человека, который слишком много видел и слишком много потерял. Она вспомнила, как эти руки держали ее дочь, когда он привез ее из Эссекса. Как они осторожно, боясь сделать больно, гладили Фиону по голове. Как они могли быть такими нежными после всего, что прошли.
- Ты хотел умереть, - вдруг сказала она. Это был не вопрос.
Круз помолчал.
- Да, - ответил он. - Очень долго. Но теперь… теперь я хочу жить.
Она взяла его руку. Ее пальцы коснулись его ладони, и он вздрогнул, но не отстранился.
- Живи, - сказала она. - Живи здесь. С нами.
Он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела то, чего не видела никогда - надежду. Такую хрупкую, такую неуверенную, но живую.
- Хорошо, - ответил он. - Я останусь.
Луна светила над садом, и где-то вдалеке пел соловей. Дженни сидела рядом с человеком, которого когда-то ненавидела, и чувствовала, как внутри нее тает последний лед. Не сразу, не вдруг, но тает. И это было начало.