Плененные тишиной

Глава 21. Оттепель

Хоршем, несколько дней спустя

Дженни проснулась от того, что в комнату заглянуло солнце. Это было так необычно - солнечный свет, спокойное утро, отсутствие того ледяного страха, который жил в ней все эти дни. Она лежала, глядя на потолок, и не сразу поняла, что не слышит криков, не ждет вестей, не молится о чуде. Вирджиния была здесь. В соседней комнате. Спасенная.

Она медленно села, провела рукой по спутанным волосам. В зеркале напротив отразилась женщина, которую она едва узнавала: бледная, осунувшаяся, с тенями под глазами, которые не проходили уже пять лет. Дженни смотрела на себя и вдруг подумала: сколько еще можно быть мертвой при жизни?

За дверью послышался шорох, потом тихий детский смех. Вирджиния. И другой голос - низкий, спокойный, что-то объясняющий. Круз.

Она накинула халат и вышла в коридор. Дверь в детскую была открыта, и она остановилась на пороге, сама не зная зачем. Вирджиния сидела на кровати, закутанная в одеяло, и слушала, как Круз показывает ей что-то на старой карте, которую нашел в библиотеке. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и девочка то и дело перебивала его вопросами.

- А здесь была война? - спрашивала Вирджиния, тыча пальцем во Францию.

- Была, - отвечал Круз. - Очень долгая война.

- А ты там был?

- Был.

- И ты никого не боялся?

Круз помолчал. Дженни видела, как напряглись его плечи, как он на мгновение замер.

- Боялся, - сказал он наконец. - Очень боялся.

- Чего?

- Что не вернусь домой.

Вирджиния задумалась, потом кивнула с важным видом.

- А теперь ты вернулся. Значит, все хорошо.

- Все хорошо, - повторил он, и в голосе его было столько тепла, что у Дженни перехватило дыхание.

Она смотрела на него и не узнавала. Десять лет назад, на крестинах Тифени, Круз стоял у колонны, бледный, напряженный, с глазами, которые не отрывались от сестры. Тогда он был молод, красив той резкой, почти хищной красотой человека, который готов ринуться в бой. Он не смеялся, не шутил - только сжимал кулаки и смотрел, как Джуния держит на руках дочь Тайена, которого вот-вот могли казнить. И она, Дженни, смотрела на него со стороны и думала: «Как ему тяжело. Как всем им тяжело». А потом он уехал. И пропал на пять лет.

А теперь…

Теперь это был совсем другой человек. Круз сидел на полу в простой льняной рубахе, закатанной выше локтя, и Дженни видела шрамы на его предплечьях - белые, старые, и новые, розовые, еще не успевшие зажить. На правой щеке, от скулы к подбородку, тянулся длинный, неровный шрам, которого раньше не было. Волосы, некогда темные и блестящие, теперь тронуты сединой на висках, а на лбу залегла глубокая морщина - след от постоянного напряжения, которое не отпускало его годами. Он похудел, осунулся, и даже сейчас, сидя на полу с ребенком, в его теле чувствовалась та особая, настороженная готовность, которая отличает людей, проживших слишком много лет на войне.

Но глаза… глаза остались теми же. Карие, теплые, с той же упрямой искоркой, которую она помнила с детства. Только теперь в них прибавилось глубины - и боли, и усталости, и какой-то странной, щемящей нежности, которую она видела впервые.

Дженни отступила от двери, прежде чем он успел ее заметить. Прислонилась к стене, закрыла глаза. В голове крутились обрывки воспоминаний, такие яркие, такие живые, что на мгновение она снова оказалась там, пять лет назад.

Он стоял у ворот Хоршема, бледный, с каменным лицом. За его спиной стоял гроб. Она выбежала на крыльцо, увидела его, и мир рухнул.

- Круз? Ты?.. А Натан? Он с тобой?

Он не ответил. Только посмотрел на гроб.

- Нет… нет…

Она кричала, она ненавидела его в тот момент, она готова была убить его своими руками. «Если бы не ты, он был бы жив! Ты!» - кричала она, и он стоял, не защищаясь, не оправдываясь, только смотрел на нее глазами, полными такой боли, что ей должно было стать страшно. Но она не видела. Она видела только свою потерю, свою пустоту, свою ненависть.

- Ненавижу! - кричала она. - Убирайся!

Он ушел. И не возвращался пять лет.

Дженни открыла глаза. В груди саднило, как от старой, незажившей раны. Она столько лет носила в себе эту ненависть, она лелеяла ее, она кормилась ею, потому что без ненависти оставалась только пустота. И теперь, когда ненависть начала таять, она вдруг поняла, как устала.

Она вошла в детскую. Вирджиния тут же подбежала к ней, обняла, прижалась.

- Мама, дядя Круз показывал мне карту! Он был во Франции! Он воевал!

- Я знаю, милая, - Дженни погладила дочь по голове, подняла глаза на Круза.

Он поднялся с пола, и она снова поразилась, как сильно он изменился. Десять лет назад он был выше ее на голову, и она смотрела на него снизу вверх. Теперь она почти не уступала ему ростом - или просто он казался ниже, ссутулившись, словно привык пригибаться под чужими ударами.

- Я принес завтрак, - сказал он, кивая на столик у окна. - Думал, вы голодны.

- Спасибо, - ответила она, и это простое слово далось ей с трудом.

Они сидели втроем за маленьким столиком, и Дженни чувствовала, как странно, непривычно - мужчина в этом доме, за этим столом. После Натана здесь не было мужчин. Только она и Вирджиния, и эта пустота, которую она научилась не замечать. А теперь Круз сидел напротив, наливал ей эль из кувшина, пододвигал хлеб, и она не знала, что с этим делать.

- Ты надолго? - спросила она, и голос ее прозвучал ровнее, чем она ожидала.

Круз помолчал, глядя в чашку.

- Я не знал, что ты захочешь меня видеть, - сказал он наконец. - После всего…

- Я не знала, - честно ответила она.

Он кивнул, словно ожидал этого.

- Я привезу Фиону, - сказал он. - Из Лондона. Мама сказала, что девочка должна быть со мной. Если ты не против, она поживет здесь… пока я не решу, что делать дальше.