Плененные тишиной

Глава 8. Пустота

Франция, 1592–1594 годы

После свадьбы жизнь Круза вошла в колею, которая оказалась страшнее любой войны.

Он продолжал служить Генриху IV. Король ценил его - англичанин, который не лез в политику, не интриговал, а просто делал свое дело. Круза отправляли то на север, то на юг, то в стычки с остатками Лиги, то на подавление мелких бунтов. Он дрался, убивал, рисковал и ничего не чувствовал.

В бою было легче. Там не нужно было думать. Там были только приказы, свист пуль, лязг стали и крики раненых. После очередной стычки он возвращался в Париж, в дом, который снимал для них с Моник, и пустота накрывала с головой.

Осень 1592 года

Дом был небольшим, но приличным - на улице Сент-Андре-дез-Ар, в квартале, где селилась знать, служившая при дворе и в парламенте. Моник распоряжалась хозяйством с холодной эффективностью: слуги боялись ее, счета сходились до последнего су, обед подавался минута в минуту. В этом доме все было идеально. Кроме одного - в нем не было жизни.

Круз возвращался с учений поздно вечером. Моник уже ужинала одна, оставляя для него холодное мясо и хлеб под салфеткой. Они почти не разговаривали.

- Как прошел день? - спрашивала она, не поднимая глаз от книги.

- Нормально, - отвечал он.

- Ужин на столе.

- Спасибо.

Она уходила в спальню рано, ссылаясь на усталость. Круз оставался один, пил вино и смотрел на огонь в камине. В голове крутились одни и те же мысли.

Зачем он это сделал? Зачем женился? На что надеялся?

Ответа не было.

Однажды он задержался взглядом на ее силуэте в дверях. Моник была красива - высокая, статная, с идеальной осанкой и холодными серыми глазами. Но в ней не было ни капли тепла. Ни капли той нежности, которую он помнил по Дженни.

- Ты жалеешь? - спросил он однажды, когда они случайно встретились взглядами за ужином.

- О чем?

- Обо всем этом. О нашем браке.

Она отложила вилку, промокнула губы салфеткой.

- Я получила то, что хотела, - сказала она ровно. - Крышу над головой, приличное положение, возможность не думать о завтрашнем дне. Чего еще желать?

- Счастья, - тихо сказал он.

Моник усмехнулась - холодно, почти презрительно.

- Счастье - это роскошь, которую могут позволить себе только дураки и влюбленные. Я не отношусь ни к тем, ни к другим.

Она поднялась и ушла в спальню, оставив его одного.

Круз долго сидел, глядя на ее пустой стул.

- А я отношусь, - прошептал он в пустоту. - Только моя любовь осталась там, в Англии.

Весна 1593 года

Весной его отправили на подавление беспорядков в Нормандию. Местные крестьяне, доведенные до отчаяния налогами, взялись за вилы. Круз вел отряд через поля и леса, выкуривал повстанцев из деревушек, вешал зачинщиков. Работа была грязной, кровавой, но он делал ее без эмоций - как топор, которым рубят дрова.

В одном из сел он увидел женщину с ребенком на руках. Мальчишка лет трех, черноволосый, с испуганными глазами, прижимался к матери. Круз остановился на мгновение, и в груди кольнуло.

«У меня могло бы быть так, - подумал он. - Если бы я не был дураком. Если бы остался. Если бы...»

- Лейтенант? - окликнул его сержант. - Что с ними делать?

Круз посмотрел на женщину. Она сжимала сына и смотрела на него с такой ненавистью, что он почувствовал себя палачом.

- Отпустите, - сказал он. - Пусть идут.

- Но, лейтенант, они же...

- Я сказал - отпустите.

Сержант пожал плечами, но приказ выполнил. Женщина, не веря своему счастью, перехватила мальчика и побежала прочь. Круз смотрел им вслед, и в груди саднило.

Кампания затянулась до конца лета. Он вернулся в Париж только в сентябре, усталый, опустошенный, с одной мыслью - напиться и забыться.

Осень 1593 года

Моник встретила его с обычным холодным равнодушием.

- Ты вернулся, - сказала она, увидев его в дверях.

- Да, - ответил он и прошел в гостиную.

Она не стала спрашивать, как прошла кампания. Вообще ничего не спросила. Просто сидела в кресле с книгой, словно его и не было.

Круз пил. Молча, глядя на огонь. Вино кончилось быстро, он взял еще. Моник не уходила, не мешала, просто сидела в углу, листая страницы. Тишина давила.

- Ты хоть что-нибудь чувствуешь? - вдруг спросил он, не оборачиваясь.

- Что?

- Вообще. Хоть что-то.

Она помолчала, потом ответила:

- Иногда - усталость. Иногда - скуку. Иногда - страх, что все это однажды закончится.

- И все?

- И все.

Он обернулся и посмотрел на нее долгим взглядом. В свете камина ее лицо казалось мягче, чем обычно. Или это вино играло с ним?

- Я отпустил женщину с ребенком, - сказал он. - Мог убить, но отпустил.

- Зачем?

- Не знаю. Наверное, потому что она смотрела на меня так, будто я - чудовище.

- Ты и есть чудовище, - спокойно сказала Моник. - Мы оба чудовища. Только я хотя бы не притворяюсь человеком.

Он подошел к ней. Сам не зная зачем. Опустился на колени перед ее креслом.

- Я не хочу быть чудовищем, - прошептал он.

Она смотрела на него сверху вниз, и в ее глазах мелькнуло что-то - может быть, жалость, может быть, любопытство.

- Кто ты? - тихо спросила она. - Кто ты на самом деле, Круз?

- Не знаю, - ответил он. - Я давно этого не знаю.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Впервые за все время их брака.

- Я тоже не знаю, - сказала она. - Но, может быть, нам не обязательно знать.

Он поднялся и поцеловал ее. Не потому, что хотел, а потому, что больше не мог быть один.

Та ночь была странной. Не нежной, не страстной, не горькой. Просто - ночью двух потерянных людей, которые на мгновение попытались стать друг для друга чем-то большим, чем пустота.

Утром они проснулись чужими. Моник уже сидела у туалетного столика, приводя себя в порядок, и даже не взглянула на него.

- Завтрак подан, - сказала она ровно.

Круз оделся и ушел, не сказав ни слова. К вечеру он уехал обратно в Нормандию.

Зима 1594 года

Вернувшись в Париж, он застал Моник за странным занятием. Она сидела у окна с иглой и вышивала что-то на маленьком кусочке полотна. Круз никогда не видел ее за рукоделием.

- Что это? - спросил он.

- Крестильная рубашка, - ответила она, не поднимая глаз.

Круз замер.

- Ты... мы...

- Я беременна, - сказала она все тем же ровным тоном. - Три месяца.

Он стоял посреди комнаты и не знал, что чувствовать. Радость? Страх? Пустоту?

- Ты рад? - спросила она, и в ее голосе впервые промелькнуло что-то похожее на неуверенность.

- Я... не знаю, - честно ответил он.