Плененные ветром

Глава 20. Предательство.

Кан, август 1587 года.

Роксана сидела в своей комнате у окна, поджав ноги и обхватив колени руками. Серое нормандское небо нависало над городом тяжелой пеленой, и дождь барабанил по стеклу уже третий день подряд. Капли стекали вниз мутными дорожками, и ей казалось, что это сама природа плачет вместе с ней.

Дни тянулись бесконечной чередой, похожие один на другой, как эти капли на стекле. Утром - придирки Матильды, днем - вынужденное безделье, вечером - одиночество в своей комнате, где единственным утешением были воспоминания о Крисе.

Она вспоминала его синие глаза - такие глубокие, что в них можно было утонуть. Его черные, слегка вьющиеся волосы, которые он вечно откидывал со лба. Его голос, когда он шептал ее имя в тесной гримерке театра. Его руки - сильные, нежные, умеющие дарить такое наслаждение, от которого у нее до сих пор перехватывало дыхание при одном воспоминании.

Иногда по ночам ей снилось, что он рядом. Она просыпалась с его именем на губах и лежала в темноте, глядя в потолок, пока не начинало светать.

Сегодня что-то было не так. В доме чувствовалось напряжение - прислуга бегала быстрее обычного, Матильда то и дело выходила во двор и всматривалась в даль, будто ждала кого-то. Роксана слышала, как она бранилась с кухаркой, как хлопала дверями, как скрипела половицами в своей спальне.

А к вечеру дождь стих, и во дворе застучали копыта.

Роксана выглянула в окно и увидела карету, запряженную четверкой измученных лошадей. Из кареты вышел дядя Франсуа - уставший, пропыленный, с серым от дорожной пыли лицом. Но в его маленьких бегающих глазках светилось такое довольство, что у Роксаны внутри все похолодело.

Сердце ее екнуло. Где отец?

Она сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, но в гостиную входить не стала, остановилась за тяжелой дубовой дверью, услышав приглушенные голоса.

- Все прошло успешно? - спросила Матильда, и в ее тоне Роксане послышалась странная жадность. Будто она говорила не о людях, а о товаре.

- Да, - ответил Франсуа, и в голосе его звучало торжество. - Как и задумывали. Даже лучше, чем я рассчитывал.

Роксана замерла, прижавшись щекой к холодному дереву. О чем они? Что значит «как задумывали»?

Она не выдержала, толкнула дверь и вошла.

В гостиной горели свечи, отбрасывая пляшущие тени на темные стены. Франсуа стоял у камина, протянув руки к огню, а Матильда сидела в кресле, вцепившись в подлокотники, и смотрела на мужа с хищным блеском в глазах.

- Дядя! - голос Роксаны прозвучал громче, чем она ожидала. - Где мой отец? Вы обещали доставить его к Генриху Наваррскому!

Франсуа резко обернулся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то - досада? раздражение? - но он быстро взял себя в руки. На его лице появилась та самая скользкая улыбка, от которой Роксане всегда становилось не по себе.

- А, племянница, - он шагнул к ней, но Роксана инстинктивно отступила. - Не волнуйся, с отцом все в порядке. Мы благополучно добрались до Генриха.

- Где он? Почему он не с вами?

- Остался при дворе, - небрежно бросил Франсуа, отводя взгляд. - Дела, знаешь ли. Политика. Мы, мужчины, должны вершить судьбы, а не сидеть у юбок.

Матильда, вставшая за его спиной, хмыкнула, коротко и недобро, будто подавилась смешком. Роксана взглянула на нее, и в этом взгляде прочитала что-то такое, от чего внутри похолодело еще сильнее. Торжество. Злорадство.

- Собирайся, - сказал Франсуа, меняя тон на деловой. - Поедешь к отцу.

- К отцу? - Роксана не поверила своим ушам.

- Да. Я отвезу тебя к нему. Дорога дальняя, так что не мешкай.

Роксана колебалась лишь мгновение. К отцу, значит, подальше от Матильды, подальше от этого дома, где каждый камень, казалось, давил на нее. А там, при дворе Генриха Наваррского, может быть, она найдет способ послать весть в Англию... Крису... Кэролайн...

- Я согласна, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. - Но прежде... можно мне сходить на кладбище? К матери.

Матильда поджала губы так, что они превратились в тонкую нитку, белую от злости. Роксана уже ждала отказа, но тетка, переглянувшись с мужем, нехотя кивнула:

- Иди. Только быстро. Ждать не будем.

Кладбище встретило ее привычной тишиной и запахом сырой земли после дождя. Старый вяз шумел листвой, бросая густую тень на могильную плиту. Где-то вдалеке каркали вороны, их голоса разносились над крестами и камнями, делая этот вечер еще более тоскливым.

Роксана опустилась на колени перед камнем, провела рукой по выбитым буквам:

Marguerite d'Harcourt Renthworth

. Камень был холодным и влажным, мох пробивался между буквами, но для Роксаны он был теплым, теплым от любви, которая никуда не делась за пятнадцать лет.

- Мама, - прошептала она, и голос ее дрогнул. - Я уезжаю. Наверное, я больше никогда сюда не вернусь. Я не знаю, что меня ждет впереди, но я чувствую... я чувствую, что что-то не так. Дядя... он странный сегодня. И Матильда... она смотрит на меня, как на добычу.

Слезы потекли по щекам, и она не стала их вытирать.

- Я все еще люблю его, мама. Криса. Я думаю о нем каждый день, каждую ночь. Если бы ты только могла его увидеть... у него синие глаза, такие синие, что в них можно утонуть. И волосы черные, чуть вьющиеся. Он добрый, честный. И он обещал вернуться за мной, - голос ее сорвался на шепот. - Но вдруг я никогда его больше не увижу? Вдруг это все - конец?

Ветер шелестел листвой, и ей показалось, что мать шепчет: «Не бойся, дочка. Любовь сильнее смерти. Я люблю тебя. Я всегда с тобой».

Роксана поцеловала холодный камень, прижалась к нему щекой на мгновение, вбирая в себя эту последнюю связь с прошлым. Потом поднялась, вытерла слезы и, не оглядываясь, пошла прочь.

Она не знала, что оглянуться назад, значит увидеть то, что останется в памяти навсегда. Но она не оглянулась.

Они ехали уже несколько дней. Карета, запряженная четверкой лошадей, катилась по пыльным французским дорогам, останавливаясь лишь на ночлег да чтобы сменить лошадей на почтовых станциях. Роксана почти не разговаривала с дядей - он был мрачен и погружен в свои мысли, а Матильда, к счастью, осталась в Кане.

Иногда Роксана ловила на себе его взгляд, изучающий, холодный, будто он оценивал товар. Ей становилось не по себе, и она отворачивалась к окну.