Страница 76 из 82
Гать петляла между стволами, огибая особенно толстые корневые арки. Мостки сузились, и теперь мы шли по ним гуськом, балансируя над чёрной водой. Деревья стояли плотнее, их прожилки горели ленивее, словно лес задрёмывал.
И тут появилась другая растительность.
Из воды через каждые три-четыре метра, поднимались стебли толщиной в палец, увенчанные головками размером с куриное яйцо. Молочно-белые, полупрозрачные, они светились ровным, тёплым светом — мягче и уютнее, чем бирюзовое мерцание воды. Каждая головка этих «камышей» испускала крохотные искорки, которые поднимались вверх и гасли, как миниатюрный фейерверк.
— Дэнька… — попугай заворожённо открыл клюв. — Букетик собери! Девчонке подари! Р-р-рыжей!
Кира мельком обернулась, но с шага не сбилась.
Над водой между «камышами» висели облака светляков. Крошечные, как земные насекомые, они мерцали россыпью — золотистые, зеленоватые, бледно-голубые. Когда Кира проходила мимо, светляки разлетались от неё волной, закручиваясь спиралями и оседая обратно в неподвижный воздух. Следом проходил Кремень — и новая волна раскатывалась шире.
Я засмотрелся. Светляки реагировали на каждого из нас. Миллионы живых огоньков, танцующих вокруг группы вооружённых людей над светящимся болотом под небом, которого нет. За такое зрелище в нашем мире брали бы деньги. Хорошие деньги. А тут — бесплатно, только нужно залезть в рваную дыру в пространстве посреди подмосковного леса в полночь.
Архимед следил за светляками с охотничьим интересом. Голова дёргалась влево-вправо, фиксируя отдельные огоньки, как радар. Инстинкт подсказывал птице, что мелкие летающие штуки — это еда, но что-то более глубокое, магическое зрение или обычный здравый смысл, удерживало клюв закрытым.
— Светлячки, — прошептал он с тоской обжоры, привязанного к стулу напротив шведского стола. — Много. Вкусные?
— Скорее всего, ядовитые, — ответил я одними губами.
— Жалко, — вздохнул Архимед. — Всё красивое — ядовитое. Как ведьма Алиска.
Я обратил внимание, что его речь становится более… осмысленной. Нет, не так. Предложения становятся грамматически полнее. Похоже, мыслеягоды действуют. Надо сварить из них зелье и посмотреть, что получится.
Но это потом, дома. Сейчас отвлекаться вредно.
Красота красотой, но что-то здесь неправильно. Запах усилился: густой, йодистый, с привкусом гнили, от которого першило в горле. И тишина. Вот что меня цепляло больше всего. Болото молчало. Вода стояла абсолютно неподвижно, как залитое в форму стекло. Ни всплесков рыбы или водной птицы, ни кваканья. Земные болота живут голосами — хлюпают, чавкают, стонут, пузырятся. Тут же стояла мёртвая тишина, которую нарушали только наши шаги по доскам.
Слишком тихо для места, в котором столько жизни над поверхностью.
Будто всю живность в воде сожрали.
Я расширил восприятие.
«Поиск жизни» развернулся плавно, как невод. Сначала — воздух. Мелькнули биоэнергетические отпечатки мошек, каких-то летучих тварей, похожих на мотыльков, но с четырьмя парами крыльев. Светляки засияли в моём восприятии россыпью колючих искорок, каждая — с маковое зерно. Под корой деревьев копошились личинки, они тянули из древесины сок и тихо мерцали в толще.
Глубже. Сознание нырнуло под поверхность, в чёрную воду. По спине пробежал холодок.
Под водой кто-то ждал.
Около сорока живых точек. Крупных, каждая размером с хорошего пса, а некоторые и покрупнее. Они лежали на дне, распределённые неравномерно: кластерами по три-пять, реже — поодиночке. Полностью неподвижные. Ни одна из них не перемещалась, не дышала в привычном смысле. Они просто ждали. Тепло их энергетики работало в такт со стеблями «камыша» наверху — тот же ритм, та же частота.
Я понял, и меня пробрало так, что волосы на загривке встали дыбом. Мысленно потребовал «Поверхностную оценку». Перед глазами развернулось окно:
Свеча Утопленника. Качество: Отличное (и голодное). Болотный светильник. Светится, чтобы приманить добычу к воде, где её ловит корневая система. Сок вызывает у млекопитающих короткое, но яркое чувство, что всё будет хорошо. Не будет.
Я закрыл окно и подавил желание выругаться.
К счастью, гать в этом месте немного расширялась. Прибавил шаг, осторожно обогнув Синяка и Свища, и поравнялся с Глебом. Тот покосился на меня, но промолчал — видимо, прочитал по лицу, что дело серьёзное.
— Кремень, — я говорил тихо, почти не шевеля губами. — Свечи в воде — хищные. Корни на дне, штук сорок крупных узлов. Реагируют на вибрацию и прикосновение. Стебли трогать категорически запрещено. По гати идём как можно тише, ноги ставим мягко. Минимум плеска.
Лидер уставился на светящиеся головки. Его челюсть чуть напряглась, скулы обозначились резче.
— Уверен? — одно слово.
— Абсолютно. Под водой сидят твари, которые ждут, чтобы мы ошиблись. Каждая свеча — это удочка. Мы — рыба.
Глеб на секунду прикрыл глаза. Потом повернулся к остальным.
— Слушать все, — его голос упал до жёсткого шёпота, который каким-то образом достиг каждого уха. — Растения в воде опасны. Держаться строго на гати, в воду ступать запрещаю. Никакого сбора растительного сырья. Стебли руками и ногами не задевать. Шаг мягче. Зверей контролировать. Кулёк, придержи мокрицу.
Свищ фыркнул так, что стриж на его плече подпрыгнул.
— Да ладно. Травка светится и, типа, страшно? — Он полез в поясную сумку, извлёк жестяную банку с газировкой и дёрнул кольцо. — Кремень, мы в данже, тут всё светится. Этот зоомагазинщик видит опасность в каждом кустике, потому что для него это первый поход. А мы не в первый раз…
Предупреждение! Зафиксирована аномальная концентрация идиотизма в радиусе 5 метров!
Свищ сделал три глотка, запрокинув голову, вытер подбородок и с размаху швырнул полупустую банку в сторону ближайшей свечи.
Жестянка шлёпнулась о воду в полуметре от светящегося стебля. Бирюзовые брызги разлетелись веером, пошли сияющие круги.
Мгновение ничего не происходило.
А потом вода вскипела.
— Ну, отлично… — выдохнула Кира.