Страница 74 из 82
Глава 17 Осколок чужого мира
Мир вывернулся, как носок наизнанку.
Первые две секунды я вообще ничего не видел. Только густую, маслянистую черноту, которая облепила лицо, забилась в уши и попыталась протиснуться под веки. Потом барьер выплюнул меня, как косточку, и желудок подпрыгнул к горлу. Кира предупреждала, но явно преуменьшила.
Меня качнуло так, будто кто-то выдернул пол из-под ног и поставил обратно, но под углом в тридцать градусов. Земля и небо поменялись местами, потом вернулись, потом снова поменялись, как в барабане стиральной машины. Рот наполнился горькой слюной.
Внимание! Вы пересекли границу пространственного пузыря.
Локация: Темнолесье (Ранг С)
Статус: Ваш вестибулярный аппарат официально подал рапорт об увольнении по собственному желанию. Дышите носом, но не слишком глубоко — тут очень ароматно.
Архимед вцепился в мою куртку так, что когти прошли сквозь ткань и впились в кожу. Я уставился себе под ноги. Берцы. Смотри на берцы. Потёртые носки, шнуровка. Обувь двоилась, троилась, расплывалась акварельной кляксой, и я ждал, сжав челюсти, пока мозг перестанет паниковать и соберёт картинку обратно в фокус.
Контуры устоялись. Берцы снова стали берцами — одна пара, два ботинка, всё на месте. Я сделал шаг влево, как велела Кира, освобождая проход для Кувалды, и глубоко вдохнул.
Воздух хлынул в лёгкие, как тёплая вода. Влажный, густой, пропитанный сотней незнакомых запахов. Тут пахло перегноем и стоячей водой, прелыми листьями и чем-то сладковато-грибным, от чего щекотало в носу. Где-то на самой границе обоняния проскальзывала тонкая, почти парфюмерная нота — цветочная, пряная, совершенно не вяжущаяся с адским данжем. Так пахнут оранжереи с тропическими орхидеями, только здесь к аромату примешивалась гниль, и сочетание выходило одуряющим.
Температура — градусов двадцать пять, может, двадцать семь. После апрельской ночной Москвы — как шагнуть из морозилки в парник.
Я поднял глаза.
И забыл, что собирался сказать.
Передо мной лежало болото. Вернее, то, что я по привычке назвал болотом, хотя ни одна земная топь никогда так не выглядела. Чёрная вода расстилалась во все стороны, и из неё поднимались деревья на ходульных корнях с голыми стволами цвета мокрого асфальта. Корни образовывали арки, переплетаясь между собой, как пальцы сложенных в молитве рук.
По коре каждого дерева бежали прожилки света. Бледно-зелёные, едва заметные, они пульсировали ритмично и медленно, будто огромное сердце где-то глубоко под водой гнало люминесцентную кровь по жилам леса.
Я пригляделся: ближайшее дерево вспыхнуло, через полсекунды — соседнее, затем третье, четвёртое. Волна света катилась от ствола к стволу, синхронно, безупречно, как дыхание единого организма. Весь этот болотный лес дышал в такт.
А вода… вода тоже светилась. Бледно-бирюзовое мерцание шло откуда-то из глубины, рассеянное и мягкое. Что-то мельчайшее в толще превращало вонючую лужу в аквариум с подсветкой. Неправильный планктон? Водоросли? Споры? Бог знает что тут водится.
Там, где кто-то из группы наступал в лужи, бирюзовое свечение вспыхивало ярче, обрисовывая след и угасая, как затухающий экран телефона.
— Темнолесье, значит, — пробормотал себе под нос.
Я видел Хубсугул зимой, когда озеро покрывается льдом толщиной в метр, и сквозь этот лёд просвечивает солнце, превращая воду в жидкий малахит. Я видел байкальскую воду в августе, прозрачную до самого дна на тридцать метров вглубь. Но это было совсем другое. Здесь свет шёл изнутри, снизу, из самой воды, и она казалась живой.
Группа стояла на узкой полоске топкого островка. Почва под ногами хлюпала и подрагивала, как желе, проседая при каждом движении. Серый ил, переплетённый корнями, всхлипывал, засасывая подошвы. Воздух слоился от тумана — тяжёлые молочные клочья ползли между ходульными корнями, обвивая стволы и стирая дальний план, как художник, решивший оставить фон незаконченным.
Я поднял глаза выше. И увидел небо.
Хотя неба в привычном смысле в данжах нет, есть только оболочка пузыря реальности. Над головой раскинулся чёрный купол — абсолютно чёрный, бархатный, без единой звезды. И по этому куполу текли разводы сияния, похожие на северное, только ярче, гуще и сочнее. Бирюзовые волны переливались в пурпурные, пурпурные пересекались с кислотно-зелёными.
Сияние двигалось плавно, величественно, будто кто-то размешивал люминесцентную краску в космическом ведре. Света от него хватало, чтобы различать лица, деревья и воду. Включать фонари не имело смысла.
Архимед перестал дышать. Когти всё ещё впивались мне в живот сквозь куртку, но грудная клетка птицы замерла. Какаду вытянул шею и уставился в небо, распахнув глаза так широко, как позволяла анатомия. Хохолок поднялся перо за пером, и застыл в полном развороте.
Знаю, почему он так замер. У какаду четыре типа колбочек в сетчатке против наших трёх. Они различают ультрафиолет и видят цвета, которым в человеческом языке просто нет названий. Плюс магическое зрение. Сейчас Архимед наблюдал полотно, в котором каждая переливающаяся полоса люминесцировала для него ещё как минимум в двух спектрах, невидимых мне. Для попугая это небо горело, как витраж собора на рассвете.
Секунд десять он молчал. Для Архимеда — рекорд, занесённый в Книгу Гиннесса.
— Кр-р-расиво, — тихо прохрипел он, будто ему перехватило горло. — Дэнька. Кр-р-расиво тут. Остаёмся?
— Нет, — шепнул я. — Мы в гостях.
— Жалко, — вздохнул Архимед и снова задрал голову, впитывая небо.
— Ну что, зоомагазинщик, — голос Свища прорезал тишину. — Штаны сухие? Или уже менять пора?
Я обернулся. Марат стоял по щиколотку в грязи, ботинки хлюпали при каждом движении. Стриж на плече нахохлился, лезвия-перья плотно прижаты к телу. Птица явно чувствовала себя неуютно — стрижи созданы для открытого неба, а тут всюду стволы, корни и туман.
— Нормального данжевого света тут, похоже, вообще нет, — проигнорировал я, оглядываясь по сторонам, — но и настоящей темноты тоже. Откуда столько света? Вроде ж говорили, что Разлом тёмный.
— Сейчас тут день, — отозвалась Кира откуда-то справа. Она уже присела на корточки у кромки воды и макала пальцы в светящуюся жижу, наблюдая, как бирюзовые искры разбегаются от прикосновения кругами. — Видишь, какое яркое сияние наверху? У энергетической оболочки пузыря здесь есть свой цикл, двадцать один час. Сейчас она активнее, ярче, и свет заливает всё внутри. К ночи потускнеет, тогда будем фонарями работать.