Страница 22 из 51
Толпа внизу тем временем разразилась новым залпом приветственных криков — фейерверк, пущенный откуда-то с дальнего края площади, расцвёл над крышами низких асунсьонских домов, и в этом свете Дмитрий на мгновение увидел лица, обращённые к нему снизу вверх с абсолютным, ничем не поколебленным доверием: те самые лица, что утром стояли навытяжку на плацу, готовые пойти под картечь по одному его слову, — и подумал, что теперь, после этого вечера, груз ответственности, лежавший на его чужих плечах, стал ощутимо, физически тяжелее, чем был ещё утром.
«Если я подведу их, — думал он, продолжая механически, уже без всякого воодушевления, отвечать на приветствия толпы, — если растрачу эту веру так же бездумно, как собирался растратить её настоящий Лопес, — я предам не абстрактную историю, которую помню по учебникам. Я предам вот этих конкретных людей внизу, певших гимн со слезами на глазах, веривших, что человек на балконе достоин той любви, которую они в него вложили».
Праздник продолжался ещё долго после того, как Дмитрий, сославшись на утомление после дневного смотра, удалился с балкона под предводительство Венансио, оставившего гвардейцев следить за порядком на площади, — но даже вернувшись в тишину кабинета, он ещё долго слышал сквозь закрытые ставни отголоски музыки и пения, и это ощущение — тяжесть чужого, но уже становившегося своим обожания целой нации — преследовало его до глубокой ночи, пока сон наконец не сморил его, чужое, но всё более родное тело, вымотанное вторым за этот немыслимый день испытанием, куда более тонким, чем любое из тех, что он проходил прежде.
Утро после праздника пришло с головной болью, разлившейся по вискам чужого, непривычного к обильным винным тостам тела, — Дмитрий не помнил точно, сколько бокалов поднял накануне за здравие покойного отца и славу республики, следуя примеру Венансио, но чужой организм явно не был приучен к воздержанию, и расплата пришла сполна. Он заставил себя подняться раньше обычного, наскоро умылся ледяной водой, принесённой заботливой экономкой, и, не дожидаясь завтрака, отправился прямиком в кабинет, где, как и было условлено накануне, его дожидался Бергес с обещанной подборкой донесений — не только из Монтевидео, но и из других столиц континента.
— Я взял на себя смелость приготовить общий обзор, ваше превосходительство, — сказал министр, раскладывая на столе несколько папок, разделённых по странам, — раз вы просили ознакомиться со всей картиной, а не только с уругвайским кризисом.
Дмитрий кивнул, благодарный за инициативу больше, чем показал вслух, и погрузился в чтение с той же жадностью, с какой в прежней жизни изучал бы разведсводку перед сложной операцией. То, что складывалось из донесений, дипломатической переписки и отчётов немногочисленных парагвайских представителей за границей, подтверждало и одновременно уточняло то, что он помнил из учебников истории, — но теперь эти абстрактные факты обретали плоть конкретных имён, дат, интонаций писем.
Бразильская империя оказалась, как он и предполагал, главным и самым опасным из соседей — не просто территориально огромная страна, а держава, уверенная в своём праве определять судьбы всего региона, с императором Педру Вторым во главе, чей авторитет среди южноамериканских монархий и республик был почти непререкаем, и с армией, худо-бедно, но модернизированной на европейский манер, за спиной которой стояли британские кредиты и британские же советники. Бразилия смотрела на маленький Парагвай примерно так, как смотрел бы на муравья слон, случайно забредший в его владения, — с лёгким раздражением, но без всякой тревоги за исход возможного столкновения.
Аргентина представляла собой картину более сложную и, как показалось Дмитрию, более перспективную для дипломатической игры. Страна, ещё не до конца преодолевшая собственные внутренние распри между унитариями и федералистами, управлялась президентом Бартоломе Митре — человеком образованным, амбициозным, но осторожным, чьи отношения с Бразилией, судя по донесениям, были далеки от безоблачного союза, замешанные скорее на общей выгоде момента, чем на искренней дружбе.
— Скажите мне, Бергес, — произнёс Дмитрий, откладывая очередную папку и потирая гудящие виски, — насколько прочен предполагаемый союз между Аргентиной и Бразилией, если до серьёзного конфликта дойдёт? Есть ли между ними трещины, на которые можно было бы надавить заранее, а не постфактум?
Бергес чуть помедлил, явно удивлённый самой постановкой вопроса — не «как нам защититься», а «как нам расколоть врагов ещё до того, как они объединились».
— Трещины есть всегда, ваше превосходительство, — сказал он осторожно. — Митре не питает горячей любви к Педру Второму — старое соперничество за влияние в бассейне Ла-Платы никуда не делось, просто временно отступило перед общей тревогой из-за уругвайского кризиса. Если Парагвай не даст повода выглядеть агрессором в глазах Буэнос-Айреса, возможно, удастся удержать Аргентину если не в союзниках, то хотя бы в стороне.
«Вот она, точка опоры, — подумал Дмитрий, чувствуя, как сквозь головную боль пробивается азарт человека, увидевшего слабое место в казавшейся монолитной стене. — В той истории, что я помню, Парагвай сам, своими руками, толкнул Аргентину в объятия Бразилии — нарушением территории при переброске войск, прямым вызовом Митре. Если я сумею не повторить эту ошибку — если сумею вести себя так, чтобы Буэнос-Айрес видел в нас не угрозу, а хотя бы нейтральную сторону, — коалиция трёх может так и не сложиться. Или сложится позже, слабее, с меньшим единством целей».
— А Уругвай? — спросил он вслух. — Помимо того, что мы уже знаем о партиях «бланко» и «колорадо».
— Уругвай — приз, а не игрок, ваше превосходительство, — сказал Бергес с той сухой прямотой, что Дмитрий уже начинал ценить в нём больше, чем в обходительных генералах. — Слишком мал, слишком слаб, слишком зажат между двумя гигантами, чтобы определять собственную судьбу. Кто бы ни победил там — Флорес при поддержке Бразилии или нынешнее правительство при нашей, — страна останется тем, чем была последние десятилетия: полем, на котором большие державы решают собственные споры чужими руками.