Страница 51 из 51
Она долго молчала, глядя туда же, куда смотрел он, — на тёмный, спящий город, ещё не подозревающий, насколько тяжелее прежнего окажутся месяцы впереди.
— Два месяца назад, — сказала она наконец, — я стояла на этой самой галерее с человеком, которого не узнавала. Сегодня я стою здесь с человеком, который, кажется, наконец знает, для чего ему дана эта власть, — и мне почти страшно от того, насколько лучше мне это нравится, чем то, каким ты был раньше.
Дмитрий посмотрел на неё, чувствуя, как в груди — в этой чужой, но давно уже ставшей своей груди — поднимается то самое, невысказанное чувство, что копилось между ними все эти недели, не находя ни имени, ни выхода в словах, которые он всё ещё не решался произнести до конца.
— Что бы ни случилось в последующие месяцы, — сказал он тихо, — я хочу, чтобы ты знала: то, что я обещал тебе в детской две недели назад, — не пустые слова, сказанные ради утешения. Я буду беречь эту страну и эту семью так, как умею, — даже если умение это порой будет выглядеть слабостью в глазах тех, кто верит только в гордость и решительность.
Элиза посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрела в самую первую их встречу за завтраком, только теперь в этом взгляде не осталось и следа прежней настороженности, лишь усталая, но искренняя нежность женщины, нашедшей в человеке рядом с собой нечто более ценное, чем привычная ей прежде роль верной, но бесправной свидетельницы чужих решений.
— Я знаю, — сказала она просто, и это было всё, что требовалось сказать в эту ночь перед тем, как страна, которую они оба теперь называли своей, вступала в самую тяжёлую главу своей истории.
Наутро, когда над Асунсьоном поднялось то же беспощадно яркое солнце, что встречало Дмитрия каждый день с момента его пробуждения в чужом теле, глашатаи на площадях столицы зачитали официальный ответ на манифест Педру Второго — не в порыве уязвлённой гордости, как случилось бы в истории, которую Дмитрий помнил и которую отчаянно пытался переписать, а как выверенный, взвешенный ответ державы, защищающей своё будущее той ценой, что потребует эта война, — и Дмитрий Орлов, второй месяц носивший в себе имя и судьбу Франсиско Солано Лопеса, стоял на балконе дворца, слушая эхо этих слов, катящееся по притихшим улицам столицы, и думал о том, что первая книга его новой, невозможной жизни закончена, а всё, что было до сих пор, — лишь пролог к испытанию, исход которого не мог предсказать даже он сам, при всём своём знании будущего, которое отныне, шаг за шагом, становилось будущим совсем иным, чем то, что он когда-то читал в учебниках истории.