Страница 23 из 51
Дмитрий отложил перо и подошёл к той же карте, что рассматривал накануне при первом разговоре с Бергесом, — теперь очертания континента складывались в его сознании не в абстрактную географию, а в живую, дышащую шахматную доску, где каждая фигура двигалась собственной логикой, независимой от его воли, но не полностью ей неподвластной.
«Три страны, — думал он, вглядываясь в линии границ. — Бразилия — слон, уверенный в своей силе и потому не слишком заботящийся о союзниках. Аргентина — конь, способный переметнуться на любую сторону доски, если почувствует в этом выгоду. Уругвай — пешка, чья судьба решится не её собственной волей, а тем, кто окажется расторопнее в игре за неё. И я — я, а не настоящий Лопес, — единственный на этой доске, кто помнит, чем закончилась партия в прошлый раз, если играть её так, как играл её он: не разбирая соперников, бросая вызов сразу всем троим одновременно, будто гордость важнее арифметики численного превосходства».
— Бергес, — сказал он, оборачиваясь от карты, — я хочу, чтобы вы подготовили не просто ноту протеста, которую мы обсуждали вчера, а нечто более тонкое: письмо президенту Митре лично, от моего имени, — не угрозу, не ультиматум, а заверение в том, что Парагвай не имеет намерений посягать на аргентинские интересы, каким бы ни было развитие уругвайского кризиса. Ничего конкретного, никаких обязательств — просто тон, который не даст Бразилии повода убедить его, что мы враги по умолчанию.
Министр посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрели на него теперь все, кому доводилось видеть эту непривычную для Лопеса осторожность, — но на этот раз в этом взгляде читалось не столько удивление, сколько нечто похожее на зарождающееся, осторожное уважение.
— Это разумно, ваше превосходительство, — сказал он наконец. — Более разумно, чем я ожидал услышать сегодня утром.
Дмитрий не ответил на скрытый в этих словах вопрос, лишь коротко кивнул, отпуская министра заниматься письмом, а сам ещё долго стоял у карты, чувствуя, как за окном кабинета начинает разгораться новый, такой же безжалостно яркий, как и все предыдущие, парагвайский день — день, в который ему предстояло сделать ещё один маленький шаг в сторону от той пропасти, куда история однажды уже столкнула человека, чьим именем он теперь жил.