Страница 20 из 51
— Отец строил это на десятилетия мира, Франсиско, — сказал он наконец, садясь напротив. — Монополия хороша, когда можно спокойно продавать мате в Буэнос-Айрес и Европу и покупать станки и оружие на вырученное серебро. Но если начнётся война с Бразилией, а тем более с Аргентиной, — а через аргентинскую территорию идёт добрая половина нашей торговли рекой, — эти же реки, которые нас кормят, превратятся в оружие против нас. Перекроют Парану — и вся наша экономическая независимость станет независимостью от еды, лекарств и пороха.
Дмитрий слушал, и брат, сам того не желая, только что подтвердил его худшие подозрения: система, задуманная как крепость, при осаде оборачивалась ловушкой без запасного выхода. Все нити — экспорт мате, импорт оружия, само существование мануфактур, зависевших от привозного металла и оборудования, — сходились в одной точке: свободном судоходстве по реке, контроль над которой в случае войны с коалицией соседей переставал быть в руках Асунсьона.
«Значит, вот вторая половина задачи, — подумал он, глядя на разложенные перед ним отчёты казначейства уже не как на скучную бюрократию, а как на карту слабых мест, которую предстояло укреплять с той же серьёзностью, что и армию. — Мало перевооружить войска. Нужно создать запасы — пороха, металла, лекарств, — прежде чем река перестанет быть дорогой и станет петлёй на шее. Нужно искать обходные пути снабжения, пока не поздно, — через территории, которые не так легко блокировать. И нужно решить, что делать с монополией самой по себе: может, для военного времени её стоит перестроить не для максимизации прибыли, а для максимальной устойчивости».
— Подготовь мне полный список того, что мы производим сами и что вынуждены ввозить, — сказал он вслух. — Отдельно — то, без чего армия не может обойтись: металл, селитра, порох, медикаменты. И узнай, есть ли способ доставлять это не только рекой — через территорию Боливии, например, или другими сухопутными маршрутами, даже если это дороже и медленнее.
Венансио посмотрел на него с тем же выражением, что и Ресквин на плацу, — смесью уважения и растерянности человека, пытающегося понять, откуда в старшем брате вдруг взялась эта непривычная методичность.
— Ты второй день задаёшь вопросы, которые отец задавал бы, а ты — нет, — сказал он тихо, без осуждения, скорее с любопытством. — Что с тобой случилось этой ночью, Франсиско?
Дмитрий посмотрел на брата — на человека, чья судьба в реальной истории, которую он помнил, оказалась не менее трагичной, чем судьба самой страны, — и в который раз за эти два с половиной дня почувствовал тяжесть необходимости лгать тем, кто заслуживал правды больше всех.
— Может быть, — сказал он наконец, повторяя вчерашний ответ Элизе почти дословно, — мне просто хватило одной ночи, чтобы понять, сколько всего я раньше не удосуживался замечать.
Венансио медленно кивнул, не до конца убеждённый, но, видимо, решивший не давить дальше, и потянулся за отчётом казначейства, чтобы вместе с братом углубиться в цифры, из которых предстояло построить не просто оборону страны, а её выживание в войне, которая, Дмитрий знал это точно, была уже гораздо ближе, чем кто-либо из сидевших сейчас в этом кабинете мог себе представить.