Страница 19 из 51
Смотр завершился прохождением торжественным маршем — шеренги, одна за другой, проходили перед импровизированной трибуной под барабанный бой, и Дмитрий, стоя рядом с Ресквином и принимая приветствия, чувствовал, как что-то внутри него — не Лопеса, а именно его, Дмитрия, инструктора, потратившего пятнадцать лет жизни на то, чтобы превращать необученных мальчишек в солдат, — откликается на вид этих шеренг с болезненной, почти отеческой тревогой. Потенциал был — виден невооружённым глазом, в каждом развороте плеч, в каждом синхронном шаге. Не хватало того, что невозможно было выковать за оставшиеся месяцы: современного оружия, системы снабжения, способной прокормить и вооружить такую массу людей в затяжной войне, и, самое главное, — командиров, умеющих беречь этот человеческий капитал, а не бросать его волнами на укреплённые позиции противника, как это, если верить его собственной, исторической памяти, произойдёт слишком, слишком скоро.
— Впечатляет, ваше превосходительство? — спросил Ресквин, когда последняя шеренга скрылась за казармами, и в его голосе прозвучала неприкрытая гордость человека, всю жизнь посвятившего этой армии.
Дмитрий помолчал, подбирая слова, — и на этот раз не для того, чтобы скрыть незнание, а потому что ответ, который складывался внутри, был слишком тяжёл, чтобы произнести его легко.
— Дух этих людей впечатляет больше, чем что-либо ещё, что я видел за последние два дня, генерал, — сказал он наконец. — И именно поэтому я не намерен растрачивать его впустую. Мне нужен план — не смотра, а того, как превратить этот дух в армию, способную побеждать не числом жертв, а умением. Дайте мне неделю, и я хочу видеть на столе полный разбор: сколько у нас действительно обученных резервов, сколько времени нужно на переподготовку, и что мы можем сделать с вооружением до того, как Мендес получит свои станки из-за океана.
Ресквин чуть прищурился — тем же взглядом, каким смотрел на него утром Мендес, взглядом человека, пытающегося понять, кто на самом деле стоит перед ним под знакомым лицом, — но вслух сказал лишь короткое «Слушаюсь, ваше превосходительство» и, отдав честь, отправился отдавать распоряжения.
Дмитрий ещё немного постоял на опустевшем плацу, глядя на поднятую маршем пыль, медленно оседавшую в неподвижном полуденном воздухе, и думал о том, что впервые за эти два с половиной дня почувствовал не страх разоблачения и не тяжесть чужой роли, а нечто похожее на профессиональный азарт — азарт человека, которому дали армию, полную нерастраченного потенциала, и время, пусть отчаянно короткое, чтобы не дать этому потенциалу сгореть так, как сгорел он в той истории, которую Дмитрий помнил из учебников.
Вернувшись во дворец после смотра, Дмитрий обнаружил на письменном столе кабинета, куда он распорядился складывать все документы, требующие его внимания, толстую папку с гербовой печатью казначейства — судя по всему, ещё одно наследие вчерашних распоряжений настоящего Лопеса, о содержании которых он мог теперь только догадываться. Он опустился в кресло, чувствуя, как усталость после долгого утра на солнце тяжело оседает в непривычном, рыхлом теле, и раскрыл папку, готовясь к очередному часу разбирательства в делах, о которых чужая память подсказывала лишь обрывки.
То, что открылось ему на первых же страницах, оказалось интереснее, чем он ожидал, — не сухие цифры бюджета, а нечто похожее на устройство целой экономической машины, выстроенной ещё покойным Карлосом Антонио Лопесом и унаследованной сыном почти без изменений. Государство здесь не просто собирало налоги — оно владело почти всем, что имело значение: обширными поместьями, называвшимися «эстансиас де ла патрия», землями республики, чьи стада скота и урожаи шли не частным торговцам, а напрямую в казну; монополией на экспорт йерба-мате и древесины кебрачо, двух главных статей парагвайской торговли с внешним миром; собственными мануфактурами — той же литейной в Ибикуи, о которой утром рассказывал Мендес, текстильными мастерскими, верфью, строившей суда для скромного, но растущего флота.
«Вот что странно, — подумал Дмитрий, листая страницы, испещрённые колонками цифр, — по всем канонам, которые я помню из учебников, государственная монополия на торговлю должна душить экономику, а не развивать её. Но здесь, похоже, работает иначе — именно потому, что вся выручка от йерба-мате и кебрачо идёт не в карманы отдельных плантаторов и не утекает за границу через иностранных посредников, а напрямую в казну, из которой затем финансируются и литейные мастерские, и закупка оружия, и жалование армии. Пока эта система работает — а она, судя по всему, работает, — Парагвай остаётся редким на этом континенте примером страны без внешнего долга, без зависимости от иностранного капитала. Уникальное положение. И одновременно — ловушка».
Он отложил страницу и потёр виски, чувствуя, как за скупыми цифрами бюджета встаёт куда более серьёзная картина, чем простое сравнение сильных и слабых армий. Экономическая независимость, которой так гордился, судя по всему, покойный отец, оборачивалась медалью о двух сторонах: закрытая, самодостаточная экономика позволяла содержать армию и не кланяться иностранным банкирам, но она же означала, что в случае долгой войны, войны на истощение, Парагваю неоткуда будет взять ни кредитов, ни промышленных мощностей, способных быстро нарастить производство современного оружия, — того самого, в нехватке которого признавался утром Мендес.
Дверь кабинета приоткрылась без стука — привилегия, которой, как Дмитрий уже успел заметить, пользовался в этом доме только один человек, помимо Элизы.
— Работаешь даже после смотра, — сказал Венансио, входя с той же стопкой бумаг под мышкой, что была у него и накануне утром, хотя выражение лица на этот раз было спокойнее, без вчерашней тревоги. — Управляющий казначейством прислал квартальный отчёт, я так понимаю?
— Да, — сказал Дмитрий, откладывая перо. — Скажи мне, Венансио, как брат брату, а не как министру верховному правителю: насколько устойчива эта система? — Он обвёл рукой разложенные на столе страницы. — Государственные мануфактуры, монополия на мате и кебрачо — всё это выглядит внушительно на бумаге, но выдержит ли оно затяжную войну, если до неё дойдёт?
Венансио, до этого явно готовившийся к рутинному докладу, чуть помедлил, будто вопрос застал его врасплох самой своей прямотой.