Страница 53 из 66
Постепенно дыхание выравнивается. Паника не исчезает, но отступает на шаг, прячется в угол, уступая место холодной, собранной решимости. Я не могу позволить себе сломаться. Не сейчас. Не тогда, когда столько людей доверилось моим словам.
Уже далеко за полночь, когда город погружается в тяжёлую, настороженную тишину, и мы решаемся выйти из убежища. Воздух снаружи прохладный, пропитанный запахом дождя, который так и не пролился. Тени домов длинные, чёрные, они словно пытаются ухватить за плащ, задержать, не выпустить. Мы крадёмся вдоль стен, стараясь слиться с мраком, когда вдруг из‑за угла выныривает фигура — и я замираю, сердце снова срывается в бешеный галоп.
— Тихо, это я, — шепчет голос, и в тусклом свете луны я узнаю Ариана. Он бросается ко мне, сгребая в объятия — крепко, отчаянно, так, словно боится, что я растворюсь, исчезну, как утренний туман. — Моника… Ты цела? Что случилось? Где остальные?
Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его тепло прогоняет ледяной озноб, сковывавший меня с той самой минуты, когда прозвучал приказ инквизитора. Его руки — надёжные, сильные — возвращают мне ощущение реальности.
— Мы раздавали листовки в бедных кварталах, — начинаю я, и слова льются быстро, сбивчиво, будто если я остановлюсь хоть на миг, страх снова сомкнёт челюсти на моём горле. — Всё шло хорошо… люди слушали, брали листовки, в их глазах загорался свет… А потом мы свернули за угол — и там был отряд стражи. А во главе — верховный инквизитор.
Ариан чуть отстраняется и смотрит мне прямо в глаза — его взгляд острый, внимательный, он ловит каждую тень на моём лице, каждую дрожь в голосе.
— И что? — тихо, но твёрдо спрашивает он. — Что было дальше?
— Матильда… как всегда, не смогла промолчать. А потом я схватила её, мы разбежались… Листовки разлетелись, как испуганные птицы. — Я делаю паузу, сглатывая ком в горле. — И он приказал взять только меня. Остальных не трогать. Хотя у него было достаточно людей, чтобы схватить как минимум ещё несколько человек из сопротивления. Это странно. Зачем ему именно я? Даже если они знают, что я одна из тех, кто всё возглавил, не лучше ли схватить как можно больше людей? Я не понимаю…
Ариан хмурится, и в его взгляде мелькает не просто тревога — в нём читается искреннее, глубокое удивление. Он качает головой, будто сам не может поверить в услышанное, и тихо, почти про себя, произносит:
— Это не просто странно… Это одержимость. Будто ты для него — не одна из многих, а единственная цель.
Он замолкает, прислушиваясь к собственным мыслям, а потом снова смотрит на меня — уже не с тревогой, а с напряжённой сосредоточенностью.
— Я не понимаю, — признаётся он, и в этом признании — редкая для него уязвимость. — Если у него действительно была возможность схватить сразу нескольких, и тем самым нанести серьёзный удар по сопротивлению. То почему он выбрал тебя. Только тебя. И это… пугает меня куда сильнее, чем если бы он хотел взять всех. Потому что за этим стоит какой‑то расчёт. Какой‑то план…
От этих слов по спине пробегает холодок. Я всегда знала, что во мне есть сила, но до этой минуты не чувствовала её тяжести так остро.
Матильда, повиснув у меня на плече, вздыхает:
— Ну вот, опять эти высокие материи… А я‑то надеялась, что мы просто неудачно свернули не туда и теперь можем спокойно пойти искать, где тут по ночам можно перекусить. Но раз уж мы снова в эпицентре заговоров и великих предназначений… Может, хотя бы найдём место, где можно присесть? Мои лапы, между прочим, не созданы для таких марш‑бросков.
Я ухмыляюсь, коротко, нервно, но даже эта небольшая передышка, ощущается, как глоток свежего воздуха.
— Пойдём, — говорит Ариан, обнимая меня за плечи и прижимая к себе. — Сейчас главное — увести тебя в безопасное место. А завтра мы разберёмся, почему инквизитор одержим тобой. И что он собирается с этим делать.
И я иду рядом с ним, чувствуя, как с каждым шагом паника отступает всё дальше, растворяясь в ночной тишине. Не потому, что опасность исчезла, а потому, что я не одна. За моей спиной — Ариан, впереди — Матильда, а где‑то в городе — сотни тех, кто верит в правду. И пока эта вера жива, ни один инквизитор не сможет её погасить.
Ариан
Утро встречает нас не ласковым светом, а настороженной тишиной — той особенной тишиной, которая бывает перед бурей, когда воздух становится густым, а каждый шорох звучит громче обычного. Я стою у окна, смотрю, как первые лучи солнца скользят по крышам, и чувствую, как внутри нарастает нетерпение — острое, почти болезненное. День осеннего равноденствия всё ближе, и с каждым часом время сжимается, словно невидимая рука стискивает его в кулаке.
— Ждать больше нельзя, — говорю я, не оборачиваясь. Голос звучит твёрже, чем я сам себя чувствую. — Нужно пробраться в хранилище империи. Там, среди древних свитков и забытых артефактов, спрятано Зеркало Правды. Если мы найдём его до равноденствия, у нас появится шанс не просто свергнуть старую власть, а, показав всем истину, построить новую — по-настоящему справедливую.
Моника подходит ко мне — тихо, почти бесшумно, но я чувствую её присутствие, как чувствуют приближение грозы: по лёгкому покалыванию в воздухе, по тому, как меняется свет.
— Я пойду с тобой, — просто говорит она.
Я резко оборачиваюсь. В её глазах — готовность стоять до конца, и от этого мне хочется одновременно обнять её и спрятать от всего мира.
— Нет, — отвечаю я жёстко, и сам морщусь от того, как резко это звучит. Я не хочу так говорить с ней, но правда в том, что сейчас мягкость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Именно к тебе у верховного инквизитора этот… странный интерес. Одержимость. Если ты попадёшься ему на пути — всё рухнет. Он не просто схватит тебя, он попытается использовать твою силу против нас.
Она вздрагивает, словно от удара, но тут же выпрямляется. Я вижу, как сжимаются её пальцы в кулаки, как на лице проявляется борьба с обидой и страхом. Наконец, она шумно выдыхает и кивает, соглашаясь со мной.
— Тогда возьми Матильду, — настаивает Моника. — Когда захочет, она может быть отличным разведчиком. Особенно если держит язык за зубами.
Матильда, до этого момента лениво потягивавшаяся на подоконнике, тут же подскакивает, уши встают торчком, а в глазах загорается азарт.
— Держать язык за зубами? — фыркает она. — Это же как просить ветер не дуть. Но ради великого дела… ладно, я постараюсь ограничиться только мысленными комментариями. И, разумеется, только в особо критических ситуациях.