Страница 52 из 66
И я понимаю, что он прав. Ведь слово, сказанное вслух, может быть сильнее любого заклинания. Оно может растопить лёд, сковывавший сердца годами.
Солнце садится, окрашивая крыши в мягкий золотистый свет. В окнах зажигаются огоньки — не робкие, а яркие, смелые. Город ещё не забыл страх, но уже учится помнить надежду.
Я смотрю на своих спутников — на ведьм, на лекаря, на маленькую чёрную кошку у себя на плече — и чувствую себя частью чего-то большого, настоящего. Мы не просто разносим листовки. Мы возвращаем людям веру в себя.
— Завтра пойдём дальше, — решительно говорю я.
— Конечно, — кивает Тая. — У нас ещё полгорода без листовок.
— И желательно без голодных котов, — добавляет Матильда. — Так что, если вдруг по пути встретится рыбная лавка…
Мы, тихо смеясь, заходим за угол — и замираем.
Кажется, что даже воздух застыл вокруг нас, будто сам мир затаил дыхание. Ведь перед нами из темноты появляется небольшой отряд императорской стражи: тяжёлые доспехи, чёрные плащи, лица, словно высеченные из камня. А во главе тот, от чьего взгляда у меня моментально кровь стынет в жилах — верховный инквизитор. Его чёрная мантия струится, как ночная тень, а в глазах — холод, от которого по всему телу расходится дрожь.
Вокруг нас сгущается мёртвенная тишина. Она давит на уши, становится почти осязаемой — тяжёлой, вязкой, как смола. Даже уличный ветер, ещё минуту назад игриво трепавший края плащей, теперь будто боится шелохнуться. Листовки в моих пальцах становятся влажными от внезапно вспотевших ладоней. Сердце на миг замирает, а потом срывается в бешеный галоп — так, что каждый удар отдаётся в висках, в горле, в кончиках пальцев.
И вдруг эту тишину разбивает звонкий, дерзкий хохот Матильды. Она выбегает вперёд, разворачиваясь на задних лапах, театрально всплескивает передними и выдаёт:
— Ну и лица у вас! Будто привидение увидели… Правда, вот этот господин действительно выглядит так, словно его выкопали из фамильного склепа после трёхсот лет отдыха. Неудивительно, что город так долго был мрачным!
Я закрываю лицо ладонью — Матильду заметили... Не могли не заметить…
Глаза инквизитора сужаются, на губах появляется тонкая, ядовитая усмешка. Он кивает одному из стражников, и тот делает шаг вперёд.
Решение приходит мгновенно — острое, чёткое, без колебаний. Срываюсь с места, хватая Матильду на руки — она только и успевает возмущённо мяукнуть, — а я выкрикиваю:
— В рассыпную!
Мы разбегаемся кто куда. Листовки взмывают в воздух, кружатся, словно испуганные белые птицы, и медленно оседают на брусчатку. Краем уха я слышу доносящийся до меня приказ верховного инквизитора — его голос звучит ровно, холодно, без эмоций, и от этого становится ещё страшнее:
— Все за ней! Остальных не трогать. Та, что с кошкой, она нужна мне в первую очередь.
Мои руки холодеют, будто в них вливают ледяную воду, а сердце начинает биться так сильно, что кажется, оно хочет вырваться из груди, лишь бы ускориться ещё сильнее. Он приказал преследовать именно меня. Не Лиру, не Ветту, не Эдана — меня. И кажется, я только сейчас начинаю осознавать всю тяжесть моей роли, всю ответственность, которую сама же на себя взвалила.
Я мчусь по узким переулкам, прижимая к себе Матильду. Мы должны спастись, должны выжить, чтобы не подвести всех, кто в нас поверил.
— Держись крепче! — кричу я ей, перепрыгивая через груду битого кирпича.
— Я держусь! — пищит она в ответ. — Но если мы выживем, я требую компенсацию. В виде целой рыбы. Целиком. С хвостом и головой — для эстетики!
Несмотря на окутывающий ужас, на бешеный стук сердца, на холодный пот, стекающий по спине, я почти ухмыляюсь её словам. В этом вся Матильда — даже в самой безвыходной ситуации, она не смотря ни на что остаётся собой.
Тени домов смыкаются вокруг, узкие проходы петляют, как спутанные мысли. Я сворачиваю, ныряю в тёмный проход между двумя лавками, прижимаюсь к холодной стене, пытаясь унять дыхание. Грудь горит, воздух обжигает лёгкие, но я заставляю себя дышать — коротко, бесшумно, как хищник в засаде.
Матильда шепчет мне в ухо:
— Тихо… Слышишь? Они проходят мимо?
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. В глазах темнеет от напряжения, но где-то глубоко внутри разгорается упрямый огонёк: они могут сколько угодно гнаться за мной, могут поймать и попытаться сломать наш дух, но у них не выйдет забрать то, что уже посеяно в сердцах людей. Слова с листовок уже прочитаны. Они уже живут в чьих-то мыслях, в чьих-то надеждах. Их не стереть приказом, не сжечь в костре, не спрятать в подземелье.
Постепенно дыхание выравнивается. Страх не уходит — он становится тише, прячется в уголках сознания, уступая место холодной решимости.
Матильда осторожно выглядывает из‑за моего плеча:
— Ну что, план Б? Или у нас вообще не было плана А?
— План А был — раздать листовки, — шепчу я, наконец выдыхая. — План Б… будем придумывать на ходу.
— Обожаю импровизацию, — мурлычет она. — Особенно когда в финале полагается награда в виде ужина.
Я прижимаю её к себе чуть крепче, чувствуя, как её маленькое сердце бьётся в такт моему — быстро, отчаянно, и так же не сдаваясь.
Спустя примерно час блужданий по самым тёмным уголкам города, мы, наконец, находим убежище в заброшенной мастерской гончара — в тесном закутке за грудой треснувших кувшинов, где пахнет пылью, глиной и забытым временем. Здесь темно, тихо, и эта тишина давит не меньше, чем недавний грохот сапог стражников. Я опускаюсь на пол, прижимая к груди Матильду, и только теперь позволяю себе выдохнуть.
Но вместе с выдохом приходит паника — тяжёлая, липкая, она накатывает волнами, сжимает грудь так, что трудно вдохнуть. Перед глазами мелькают лица: Лиры, Ветты, Эдана — где они сейчас? Успели ли скрыться? А если нет — что с ними сделают? И этот приказ инквизитора — в первую очередь взять именно меня… Почему?
— Не накручивай себя, — тихо мурлычет Матильда, уткнувшись носом мне в шею. — Просто дыши. Смотри на меня. Я тут. И я, между прочим, всё ещё жду свою рыбу. Так что ты мне нужна живой и относительно целой.
Я улыбаюсь сквозь слёзы — криво, дрожаще, но в ней благодарность за эту нелепую, упрямую, живую кошачью правду. Я глажу Матильду по тёплой, мягкой шерсти, и её ровное, спокойное мурчание становится моим якорем. Оно напоминает мне, что я не одна. Что даже в самой густой тьме есть кто‑то, кто сидит рядом и ворчит о рыбе, будто мир всё ещё может быть нормальным.