Страница 26 из 66
Глава 13. Двести лет одиночества
Проходит неделя. Мы с Матильдой пытаемся вернуться к тому, как жили раньше, до встречи с Арианом. Но выходит плохо — всё кажется пустым, будто из дома ушло что‑то важное, что наполняло его теплом и смыслом.
Утром я привычно ставлю две чашки на стол, потом замираю, глядя на лишнюю. Рука сама тянется убрать её — и на этот раз я не останавливаюсь. Убираю чашку в шкаф, с лёгким стуком ставя её на полку. Этот звук будто отмечает начало чего‑то нового. Или, скорее, признание старого: с нами нет никого рядом и не будет...
Матильда сидит у окна, поджав лапы, и смотрит вдаль. Её уши опущены, усы безжизненно свисают. Она не замечает, как я подхожу и сажусь рядом.
— Матильда, — тихо зову я.
— Да? — она вздрагивает, оборачивается. В её глазах — всё та же надежда. — Ты думаешь, он скоро даст о себе знать? Может, сегодня? Или завтра?
Я делаю глубокий вдох. Пора сказать то, что давно вертится на языке — то, что я сама себе запрещала произносить вслух. Казалось, что если не сказать этих слов, то этого не случится.
— Нам нужно привыкнуть жить без Ариана, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не надеясь, что он вернётся.
Матильда замирает. Её глаза расширяются.
— Что?.. Но он же обещал! Он сказал: «Я постараюсь».
— «Постараюсь» — это не обещание, — мягко отвечаю я. — И даже если он хотел вернуться, его долг, его обязательства… они сильнее. Он не мог поступить иначе.
Кошка мотает головой:
— Нет, нет, ты не права! Он не мог просто так уйти и не вернуться! Он же… он же стал нам как семья!
— Я знаю, — я кладу руку рядом с ней, осторожно глажу её по спине. — Я тоже в это верила. Но пора признать правду: он не вернётся. Не в том смысле, в каком мы ждём. Он пошёл своей дорогой, и эта дорога не ведёт обратно сюда.
Матильда съёживается, её хвост обвивает лапы.
— Но… как же так? — шепчет она. — Мы же помогли ему. Мы были рядом. Мы… любили его.
— И он любил нас, — я сажусь прямо, беру её за лапу. — В этом вся суть. Он ушёл не потому, что разлюбил или забыл. А потому что должен. Потому что есть вещи, которые важнее личного счастья. И мы должны уважать его выбор.
Она молчит долго, потом тихо спрашивает:
— Значит… мы просто должны жить дальше? Без него?
— Да, — я киваю. — Но не забыв его. Помнить — это не значит ждать. Помнить — это значит хранить в сердце всё хорошее, что было. Его смех, его поддержку, его веру. И идти вперёд, становясь лучше благодаря тому, чему мы научили друг друга.
Мы встаём и идём во двор. Я беру грабли, Матильда — свою маленькую лопатку. Начинаем пропалывать грядки. Сначала медленно, почти механически, но постепенно работа захватывает нас.
— Помнишь, — говорит Матильда вдруг, — как он пытался научить меня метать камни? И я всё время попадала в куст смородины?
— А он смеялся и говорил, что это особый магический ритуал для улучшения урожая, — подхватываю я.
Мы обе смеёмся — сначала тихо, потом всё свободнее. Смех выходит немного дрожащим, но в нём уже нет прежней боли.
Вечером, сидя у камина, я перебираю старые свитки. Матильда подходит, заглядывая через плечо.
— Опять эти записи? — спрашивает она уже без прежней горечи.
— Думаю, может, начать новый раздел, — отвечаю я. — «Уроки чувственности». На замену твоему руководству, — с улыбкой поднимаю взгляд.
— Звучит… интересно, — кивает Матильда. — А я тогда начну писать «Руководство для написании книги «Уроки чувственности». Будешь сверяться, — с важным видом, выгибая спину, говорит она.
Я обнимаю её за плечи, смеясь:
— Это отличная идея.
— А знаешь что? — она поднимает глаза. — Может, мы не будем убирать его чашку. Пусть стоит. Но не как знак ожидания. А как напоминание: он был здесь. И это останется с нами навсегда.
Я киваю, чувствуя, как в груди всё ещё сжимается в груди от боли, уже не так сильно, но до сих пор ощутимо.
За окном темнеет. В камине потрескивают дрова, отбрасывая тёплые блики на стены. Мы сидим рядом, не говоря больше ни слова.
***
Дни тянутся медленно, но решение в моей голове созревает быстро — так бывает, когда боль становится слишком тяжёлой, а жизнь «как раньше» становится невыносимой.
— А как ты смотришь на то, чтобы немного сменить обстановку, — говорю я однажды утром, ставя перед Матильдой чашку травяного чая.
Матильда поднимает глаза — в них сначала удивление, потом искра решимости.
— Хочешь сделать ремонт? Я, конечно, согласна. Но ты сама знаешь, что у меня лапки. Так что основную работу придётся тебе снова делать самой, — кивает она. — И чего это ты вдруг, неужели очередной столетний кризис настиг?
Я тяжело вздыхаю и качаю головой.
— Да я не о ремонте или перестановке. Я говорю, что может нам уже попробовать выйти из этих четырёх стен. Увидеть своими глазами, как изменилась империя за эти столетия…
Глаза Матильды сначала округляются, а следом сужаются, не сводя с меня внимательного взгляда.
— А заодно видимо прогуляться около замка… Вдруг там будет проходить один синеглазый красавчик, да? — не без ехидства говорит она.
Небрежно пожимаю плечами:
— Ну, кто знает. Может и такой встретится.
Несколько бесконечных мгновений мы с Матильдой не сводим друг с друга глаз.
— А знаешь что, пошли! Может и я себе тигра подыщу.
И с этими словами под бурные обсуждения, мы начинаем собираться.
Я складываю в дорожный мешок самое необходимое: смену одежды, немного еды, карту, которую Ариан когда‑то рисовал для нас, отмечая интересные места на пути. Матильда деловито упаковывает свои «магические принадлежности»: мешочек с травами, кристалл для связи (который, правда, всегда молчит), блокнот для записей и — самое главное — свою любимую флягу с гравировкой «Лучшему наблюдателю всех времён».
На рассвете мы выходим из дома. Оглядываюсь напоследок — старый дуб шелестит листьями, словно прощается. В груди щемит, но я заставляю себя идти вперёд.