Страница 25 из 66
Я наконец поворачиваюсь к нему. Хочется сказать столько всего — спросить, куда он идёт, действительно ли вернётся, будет ли думать о нас, обо мне… Но вместо этого просто киваю, часто моргая, стараясь не проронить слезу.
Ариан протягивает руку, осторожно убирает прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются на щеке — тёплые, чуть шершавые. Я закрываю глаза, впитывая это прикосновение, запоминая его.
Но вот он убирает руку и поворачивается на спину. Слышу его учащённое дыхание, такое близкое, теперь уже родное.
Не уверена, сколько проходит времени — лишь секунда или несколько минут. Кажется, что даже воздух вокруг замер. Он давит на грудь, на виски, стягиваясь в тугой узел, что становится сложно дышать.
Но я так хочу к нему прикоснуться. Почувствовать его тепло. Пусть это наша последняя ночь вместе, но после всего, через что мы прошли — она что же, будет именно такой? Неловкой и пустой?
А, к дьяволу!
Я резко поворачиваюсь и двигаюсь ближе, тут же наткнувшись на горячие губы Ариана. Он впивается в меня поцелуем — долгим, глубоким, отчаянным. Наши тела мгновенно сплетаются в единое целое. Его руки блуждают, изучая каждый сантиметр, проходят по талии, начиная поднимать ночное платье.
Он шепчет моё имя — так, как никогда раньше: с болью, страстью и невысказанной тоской. Я отвечаю ему тем же — каждым движением, каждым вздохом. В эту ночь нет места словам, сомнениям, будущему. Есть только мы — здесь и сейчас.
Его пальцы путаются в моих волосах, губы скользят по шее, плечу. Я провожу ладонями по его спине, запоминая рельеф мышц, тепло кожи, биение сердца — частое, неровное, такое же взволнованное, как и моё.
— Моника… — он на мгновение замирает, отстраняется, смотрит мне в глаза. Я отчётливо вижу в его взгляде: страх расставания, благодарность, любовь. — Я не хочу уходить.
— Тогда не уходи, — шепчу я, прижимаясь к нему крепче. — Останься.
— Я не могу, — его голос дрожит. — Но запомни: что бы ни случилось, где бы я ни был, ты всегда будешь со мной. Здесь, — он прижимает мою ладонь к своей груди, туда, где бьётся сердце. — И здесь, — касается своего лба. — Навсегда.
Мы снова сливаемся в поцелуе — на этот раз более нежном, но не менее искреннем. В нём — обещание, прощание и надежда.
Время теряет смысл. Есть только его дыхание на моей коже, его руки, его голос, шепчущий что‑то бессвязное и ласковое. Есть тепло, которое заполняет каждую клеточку, прогоняя холод грядущего расставания.
Не замечаю, как мы остаемся полностью обнажёнными, сливаясь в последнем горячем танце. Наши движения быстрые, хаотичные. Как будто, если мы остановимся, то мир разрушится на части.
Я вскрикиваю, когда разрядка молнией взрывается во всём моём теле.
Ещё какое-то время мы лежим в тесных объятиях, переводя дух, восстанавливая сбившееся дыхание.
Ариан нежно проводит рукой по моей щеке и аккуратно целует в нос.
— Спи, — шепчет он. — Завтра будет трудный день.
— Хорошо, — я делаю глубокий вдох, пытаясь отпустить волнение и сосредоточиться на нас, на этом волшебном моменте.
Постепенно дыхание выравнивается. Я чувствую, как его рука осторожно ложится поверх моего плеча — не обнимает, а будто оберегает. И впервые за вечер мне становится чуть легче. Может, мы и не можем изменить обстоятельства, но мы подарили друг другу эту ночь — последнюю вместе.
Наконец, под мерное биение наших сердец, под шум ветра за окном, под ощущение его присутствия рядом — я засыпаю.
Сны приходят тихие, без погонь и тумана — только тёплые образы, в которых мы смеёмся у камина, Матильда ворчит над своими записями, а Ариан смотрит на меня так, будто во всём мире нет ничего важнее.
Просыпаюсь от первых лучей солнца, пробивающихся сквозь занавески. Поворачиваюсь — и понимаю, что Ариан уже не спит. Он лежит на краю кровати, смотрит на меня. В его глазах — смесь решимости и боли.
— Пора, — говорит он тихо. — Я должен идти.
Внутри что-то резко обрывается от этих слов.
Но переборов свои сомнения и боль, я встаю, помогая ему собрать вещи. Движения механические, будто во сне. Матильда ещё спит, свернувшись клубочком в кресле у камина на первом этаже. Ариан останавливается возле неё, осторожно гладит по голове.
— Передай ей, что я благодарен, — шепчет он мне. — И что она лучшая кошка на свете.
Я без слов киваю ему в ответ, еле-еле сдерживая слёзы, которые вот-вот вырвутся наружу.
Мы медленно выходим во двор. Утро свежее, роса блестит на траве, воздух пахнет землёй и молодой листвой. Ариан останавливается, оглядывается на дом.
— Прости, — тихо говорит он, поворачиваясь ко мне.
Он берёт меня за руки, сжимает их крепко, будто хочет запомнить ощущение. Потом наклоняется и целует — коротко, нежно, с горечью прощания. Отстраняется и делает шаг назад.
— Если смогу, я вернусь, — говорит он.
— Я буду ждать, — киваю я.
Смотрю, как он разворачивается и идёт по тропинке, становится всё меньше, пока не скрывается в чаще леса.
Руки сжимаются на груди, а слёзы текут не контролируемым потоком, но в груди не пустота — там тепло. Память о ночи, о словах, о прикосновениях. О том, что мы были рядом.
Медленно возвращаюсь в дом. Матильда уже проснулась, стоит в дверях, глаза полны слёз.
— Ушёл? — хрипло спрашивает она.
— Да.
— И не попрощался со мной?
— Он не хотел, чтобы ты плакала, — я сажусь рядом, обнимаю её. — Он сказал передать, что ты лучшая кошка на свете.
— Ну, это он правильно сказал, — Матильда шмыгает носом, пытается улыбнуться. — Но всё равно… дурак он. Мог бы и остаться.
— Он не мог, — глажу её по мягкой шерсти. — Но он обещал вернуться. Если сможет.
— Если сможет, — повторяет Матильда. — Значит, будем ждать. И готовиться. К его возвращению. И к пирогу. Огромному. С рыбой.
Я смеюсь сквозь слёзы.
— Конечно. С самым большим пирогом во всей империи.
Матильда вздыхает, трётся головой о моё плечо.
— Знаешь, Моника… может, это и к лучшему. Он должен пройти свой путь. А мы — свой. Но это не значит, что мы забудем его. Или перестанем ждать.
Я киваю, глядя в окно, туда, где тропинка скрывается в лесу. Где‑то там, за горизонтом, идёт Ариан — к своему долгу, к своей судьбе. А мы остаёмся здесь, с памятью о нём и с надеждой.