Комбриг

— Вот же, мать их! Сюда, сюда! — Маяковский подхватил Лешку и понес, громко топоча башмаками. — Ну, ироды, ежели не объяснитесь, не друзья вы мне боле…

Навстречу вдруг вывернулись два милиционера и дружинник с повязкой на рукаве.

— Вот они…

Товарищ Хуергай на бегу саданул кулачищем дружинника, сшиб его с ног и понесся дальше, приглушенно завывая и придерживая раненую руку. Маяковский, не останавливаясь, снес своей тушей второго, а третьего ловко саданул ногой его помощник.

Лекса болтался под мышкой у поэта и не совсем адекватно воспринимал действительность. Для него все превратилось в череду хаотичных и сюрреалистичных, цветастых картинок. И он не особо даже удивился, когда обнаружил себя в машине, на заднем сиденье, а потом и вовсе вырубился, а точнее, впал в какую-то странную кому, между беспамятством и явью.

А пришел в себя от громкого бубнежа прямо в ухо.

— Давай, давай, прими, враз полегчает…

Алексей замычал, стукнулся зубами обо что-то твердое, глотнул, раз, другой, а потом захрипел и закашлял, давясь обжигающей, как огонь жидкостью.

— Ыыыы, вашу кобылу, сдурели, а по мордасам…

— Вот!!! — торжествующе заявил молодой, слегка скрипучий голос. — Вот что спиртяжка животворящая делает! Кого хошь на ноги поставит.

— Он тя убьет, Колька… — флегматично заметил Маяковского.

— Ага, — спокойно подтвердил Есенин. — Беги, парень, беги…

Парень отшатнулся, глянул, склонив голову и ахнул, видимо узнав.

— Да это… это же… ой, мама дорогая, что делать то?

Поэты дружно захохотали.

Лекса отплевался, несколько раз глубоко вздохнул, утер рот рукавом и, наконец, вернул себе возможность адекватно воспринимать действительность.

Он полулежал на шикарном кожаном диване в какой-то малюсенькой квартире, обставленной с претензией на роскошь, но крайне захламленной всяким мусором.

Напротив, расположились оба поэта, жадно глотая пивко прямо из бутылок, а перед Лексой, со стаканом в руках, испуганно застыл тот самый паренек, то ли секретарь, то ли помощник Маяковского.

— Колька, талантливый стервец! — представил парня поэт. — Тоже еще тот лицедей, большое будущее за ним. Помогает мне. Дел невпроворот, не справляюсь сам.

Алексей тут же узнал паренька. Советские фильмы он просто обожал. Ну та же, простая, но неимоверно харизматичная физиономия, узнаваемые манеры и прическа, опять же. Николай Крючков, знаменитый советский актер, глыба, даже, можно сказать. Вот только пока еще совсем молоденький.

Впрочем, никакого пиетета Лекса испытывать не собирался, так как навидался уже за время своего попаданчества. Да и настроение не способствовало. Каким таким образом Крючков оказался рядом с Маяковским, его тоже не интересовало. Тут, можно сказать, вся история кувырком идет, так что неважно все, кроме судьбы страны.

Глянул на будущую знаменитость хмуро и буркнул:

— Со спиртным не лезь, зашибу ненароком. Чаю лучше крепкого сделай, послаще.

— Этот может! — захохотали в голос поэты. — Как-то раз он нас двоих сразу оприходовал.

А потом, Маяковский решительно отставил бутылку и очень сурово заявил.

— А теперь, други мои ситцевые, начинайте рассказывать. Я можно сказать, карьеру свою, под откос пускаю, так что должен знать, ради чего. Что за ерунда? Ты. Ляксеич, по газетам, в госпитале лежишь при последнем издыхании, после геройств своих, а твоими фотографиями, рожа ты протокольная, вся Москва завешана, а сам ты тоже на Азиатщинах обретаешься. Какого хрена вы здесь делаете? К вашему счастью, я на вокзале самодеятельные творческие коллективы встречал. И сразу срисовал, да малость охренел. Колька сдристни, пока не твоего ума дело. И рот на замок. Сбегай нам еще за пивом.

Крючков закивал, вручил Лексе огромную кружку с горячим чаем, накинул пиджак и умелся из квартиры.

Лекса посмотрел недобро на поэта, гадая, следует ли ему рассказывать или нет.

— Что? — Маяковский обиженно нахмурился. — Чего пялитесь? Не узнаете? Ну да, ну да, другой Маяковский. Да, пошел на поводу у власти. Нашел другой смысл жизни. Теперь, я заместитель товарища Луначарского, глава отдела общеобразовательных учебных программ. О детях думаем. И плевать мне, что судачат. Жизнь просирать, как мы с тобой, совсем недавно, большого ума не надо. Гораздо тяжелее пользу приносить. Тьфу на вас, черти, свой я, ни в жизнь друзей не сдам.

Лекса нешуточно оторопел. С Есениным понятно, он находился под плотным присмотром, Алексей сам тщательно корректировал его жизнь, а с Маяковским получилось совсем странно, все участие Алексея в его судьбе заключалось только в паре тумаков, да в разговоре с Луначарским. И сработало! То ли он позавидовал коллеге и сам решил изменить свою планиду, то ли в какой-то буфуркационной исторической точке произошел надлом и все начало развиваться совсем по-другому.

— А бабы твои? — глупо ухмыляясь, ляпнул Есенин.

— Да пошел ты в жопу, сволочь! — вспылил Маяковский. — Там же, где и твои! Нет у меня времени на баб. Все вот это занимает… — он вскочил, заметался по комнате, собирая в пачку разбросанные стопки листов бумаги, потряс ими и зло ткнул пальцем в Алексея. — Вот! Ты этому волю дай, так он в солдаты начнет детишек с младенчества забривать. А нашим дуроломам только волю дай. Сколько художественных школ за последнее время открыли? Везде сплошная военщина! Так нельзя. Детки должны гармонично развиваться. Литература, поэзия, актерское мастерство. Танцы, наконец! Тебя, вон, дундук, тоже в программу школьную думаю включить. Хотя особо не за что!

Поэт запнулся, а потом, отмахивая рукой, отчеканил в своей манере.

— Для веселия планета наша мало оборудована.

Надо вырвать радость у грядущих дней.

В этой жизни помереть не трудно.

Сделать жизнь значительно трудней.

И неожиданно застеснялся.

— Вот… само по себе сложилось…

— Ну будя, будя… — Есенин тоже вскочил и обнял коллегу. — Не кипятись. Верю тебе и радуюсь потихоньку. Но не моя тайна, захочет Алексеевич, расскажет.

Лекса снова задумался, а потом, все-таки, решил, признаться. Вся ситуация намекала, что без поэта теперь никак. К тому же, Маяковский сроду не слыл любителем Троцкого.

И рассказал, правда не все. Отдельные, деликатные моменты все-таки утаил, во благо самого поэта.