Страница 12 из 43
– Любой дурак знает собственных предков, Бетти, – прорычал ее муж, – и все же, если вам действительно интересно, мисс, я с радостью все покажу.
Его любезность и то, как он распахнул передо мной дверь, заставили меня вспомнить о благородстве их фамилии.
Он провел меня по дому, указывая хлыстом на одно темное полотно за другим и резко бросая по два-три слова описания каждому; портреты, очевидно, висели в хронологическом порядке, и, несмотря на грязь и полумрак, поздние из них были слабее по исполнению и изображали менее представительных людей. Военные мундиры встречались все реже, и в XVIII веке мужчины семьи Мартин были запечатлены в табачного цвета одежде простого покроя, а их потомок кратко обозначал их мне как «фермеров» и «того, кто продал ферму Фэн». Жены и дочери со временем вовсе исчезли, словно портреты стали восприниматься не как дань красоте, а как непременный атрибут главы дома.
И все же в голосе этого человека я не уловила никаких признаков того, что мистер Мартин переживает по поводу упадка своей семьи, на членов которой он указывал хлыстом для верховой езды: в его тоне не было ни гордости, ни сожаления; он звучал ровно, как у человека, рассказывающего историю, настолько заученную, что слова давно утратили всякий смысл.
– А вот и последний из них – мой отец, – сказал он, после того как мы медленно обошли зал вдоль стен с картинами.
Я взглянула на холст: портрет, как я поняла, был написан в начале 1860-х каким-то странствующим художником, чья кисть не знала отступлений от натуры. Неумелая рука лишь подчеркнула грубость черт и резкость цвета лица; художнику было легче изобразить фермера, чем передать то тонкое равновесие качеств, которое, по всей видимости, сочеталось и в отце, и в сыне. Художник впихнул натурщика в черный сюртук и туго повязал ему на шею белый галстук – бедный джентльмен, видно, так и не почувствовал себя в этой одежде свободно.
– А теперь, мистер Мартин, – сочла я своим долгом сказать, – хочу лишь поблагодарить вас и вашу жену за…
– Подождите минутку, – прервал он, – мы еще не закончили. Есть книги.
В его голосе слышалось какое-то полушутливое упрямство, как у того, кто, несмотря на собственное безразличие к делу, полон решимости довести его до конца.
Он открыл дверь и пригласил меня войти в небольшую комнату, вернее, кабинет, потому что стол, заваленный бумагами, и стеллажи, уставленные бухгалтерскими книгами, наводили на мысль, что именно здесь хозяин поместья ведет свои дела. Для украшения служили звериные лапы и хвосты, а еще повсюду, на полках и стенах, виднелись чучела животных: они поднимали безжизненные лапы и ухмылялись, высунув гипсовые языки.
– Эти бумаги древнее картин, – сказал он, наклоняясь и с усилием поднимая толстую пачку желтых бумаг. Они не были переплетены или как-то иначе скреплены, а лишь перевязаны толстым шнуром из зеленого шелка с полосками на обоих концах – таким обычно скрепляют пачки засаленных документов, вроде счетов от мясника и квитанций за год. – Это лишь первая пачка, – сказал он, перебирая пальцами листки, как колоду карт, – с 1480 по 1500 год. – Я, как нетрудно догадаться, ахнула, но сдержанный голос Мартина напомнил мне, что энтузиазм здесь неуместен – он и правда показался какой-то дешевкой в сравнении с подлинной вещью.
– Ах, и правда, это очень интересно, можно взглянуть? – только и вымолвила я, хотя моя непослушная рука дрогнула, когда мне небрежно вложили в нее эту пачку. Мистер Мартин даже предложил смахнуть пыль тряпкой, прежде чем осквернять мою белую кожу, но я заверила его, что это не имеет никакого значения, – возможно, слишком напористо, опасаясь, как бы не нашлось более веской причины, по которой мне бы не позволили подержать эти драгоценные бумаги.
Пока он склонился возле книжного шкафа, я поспешно прочла первую надпись на пергаменте.
– Дневник госпожи Джоан Мартин, – продекламировала я, – который она вела в Мартин-холле, Норфолк, в 1480 году от Рождества Христова.
– Дневник моей бабки Джоан, – перебил меня Мартин, оборачиваясь с охапкой книг в руках. – Странная была старушка. Сам я никогда не мог вести дневник. Дальше 10 февраля не заходил, хотя начинал не раз. Взгляните, – он наклонился ко мне, переворачивая страницы и водя пальцем, – тут есть январь, февраль, март, апрель и так далее – все 12 месяцев.
– Так вы прочли дневник? – спросила я в надежде, что он его не читал.
– О да, читал, – небрежно бросил он, словно в этом не было ничего необычного. – Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к почерку, да и орфография у старушки хромала. Но есть там и странные вещи. Так или иначе, я многое узнал от нее об этой земле. – Он задумчиво барабанил пальцем по стопке бумаг.
– А ее историю вы тоже знаете? – спросила я.
– Джоан Мартин, – начал он голосом шоумена, – родилась в 1495 году [1455?]. Она была дочерью Джайлса Мартина, единственной дочерью. Хотя у него было три сына – у нас обычно сыновья. Она вела этот дневник, когда ей было двадцать пять лет. Она прожила здесь всю жизнь, так и не выйдя замуж. На самом деле она умерла в тридцать. Смею предположить, что вы найдете ее могилу там, внизу, вместе с остальными. А вот это, – сказал он, касаясь толстой книги в пергаментном переплете, – на мой взгляд, еще интереснее. Это домовая книга Джаспера за 1583 год. Посмотрите, как старый джентльмен вел свои счета; что они ели и пили; сколько стоило мясо, хлеб и вино; сколько слуг он держал; лошади, кареты, мебель – здесь есть все. Причем по порядку. У меня их десять штук, – он говорил о них с такой гордостью, с какой не высказывался при мне ни об одной другой своей вещи. – Вот еще хорошее чтиво для зимнего вечера, – продолжил он, – это книга Уиллоби, я вам про него рассказывал.
– Он купил лошадь у герцога и умер от оспы, – бойко повторила я.