Полное собрание малой прозы

– Все верно, – кивнул он. – А вот действительно отличная вещь, – продолжил Джон, знаток, рассказывающий о любимой марке портвейна. – Я бы не продал ее и за £20. Здесь имена, родословные, жизнеописания, перечни семейных ценностей, потомков – все расписано, как в Библии, – он произнес несколько странных кличек мертвых лошадей, смакуя их звучание, словно вкус вина. – Спросите жену, если не верите, я и так помню все наизусть, – рассмеялся он и, аккуратно закрыв том, вернул его на полку. – Вот здесь книги учета имущества – все вплоть до текущего года; вот самая последняя. А вот история нашей семьи, – сказал он и развернул длинный пергамент, на котором было начертано замысловатое генеалогическое древо с многочисленными выцветшими росчерками и завитушками средневекового пера.

Ветви со временем разрослись так широко, что их безжалостно обрубали границы листа – например, повисшего в пустоте мужа с десятью детьми, но без жены. Свежими чернилами у самого основания были вписаны имена Джаспера [Джона?] Мартина, хозяина, который показывал мне дом, и его жены Элизабет Клэй; у них было трое сыновей. Его палец проворно скользил по дереву, словно это давно вошло у него в привычку. Голос мистера Мартина журчал, как будто он повторял имена святых или перечислял добродетели в какой-то монотонной молитве.

– Да, – заключил он, сворачивая пергамент и откладывая его в сторону, – пожалуй, эти два документа мне нравятся больше всего. Могу воспроизвести их с закрытыми глазами. Хоть имена дедов, хоть клички лошадей.

– Выходит, вы здесь часто занимаетесь? – спросила я, несколько озадаченная поведением этого странного человека.

– У меня почти нет времени, – ответил он довольно резко, словно после моего вопроса в нем вдруг проснулся фермер. – Зимними вечерами я люблю читать что-нибудь легкое, и по утрам тоже, если рано проснусь. Иногда беру бумаги в постель. Читаю, чтобы уснуть. Семейные имена легко запоминаются, сами собой. Но я, к сожалению, сроду не был силен в науках.

Спросив моего разрешения, он раскурил трубку и начал пускать большие клубы дыма, раскладывая тома перед собой по порядку. Но я продолжала держать в руках первую книгу, пачку пергаментных листов, и он, казалось, не замечал ее отсутствия.

– Полагаю, вам было бы жаль расстаться хоть с чем-то из этих бумаг? – рискнула спросить я, прикрыв свое истинное желание смешком.

– Расстаться? – повторил он. – С чего бы мне расставаться? – Мистер Мартин, очевидно, не понял намека, а мой вопрос не вызвал у него подозрений, чего я так боялась. – Нет-нет, – продолжал он, – я нахожу их слишком ценными. Мисс, эти старые бумаги раньше помогали мне отстаивать свои права в суде; кроме того, людям нравится, чтобы рядом была семья; я бы чувствовал себя, ну, вы понимаете, немного одиноким без дедушек и бабушек, дядей и тетушек, – он говорил так, словно признавался в своей слабости.

– Вполне вас понимаю, – сказала я.

– Осмелюсь предположить, мисс, что и вам знакомо это чувство, а здесь, в столь уединенном месте, родня ценится гораздо выше, чем вы можете себе представить. Я часто думаю о том, что без своих родственников и знать не знал бы, как скоротать время.

Ни мои, ни его слова, которые я пытаюсь процитировать, не могут в полной мере передать то странное ощущение от его рассказа: будто все эти родственники – дедушки времен Елизаветы⁴⁰, а то и бабушки времен Эдуарда IV⁴¹ – так сказать, просто притаились за углом. В его голосе, однако, не было ни капли гордости за своих предков – только личная привязанность сына к родителям. Все поколения, казалось, представали в его сознании в одном и том же чистом свете. Это был не совсем свет сегодняшнего дня, но и не тот, что мы обычно называем светом прошлого. Никакой романтики – только здравомыслие и свет, в котором фигуры прошлого казались солидными, основательными и, пожалуй, очень похожими на то, какими они были при жизни.

Нетрудно вообразить, как Джаспер Мартин возвращается с фермы и с полей и уединяется здесь ради общения со своими предками; как он слышит их голоса почти так же, как голоса рабочих, доносящиеся с полей через открытое окно в жаркий солнечный день.

Теперь, вспоминая свое первоначальное намерение спросить, не продаст ли он эти бумаги, я почти краснела: настолько это казалось неуместным и дерзким. К тому же, как ни странно, на время меня оставил привычный антикварный пыл. Вся моя тяга к старинным вещам, ко всем этим мелким приметам возраста, исчезла, потому что они вдруг показались мне случайными, пустяковыми и совершенно несущественными по сравнению с тем, что стояло за ними на самом деле. В случае с предками мистера Мартина антиквару просто нечего было делать – ровно так же, как и не нужен был сам антиквар для того, чтобы изложить историю этого человека.

Они, сказал бы он мне, такие же люди из плоти и крови, как и я, а тот факт, что они мертвы уже пять столетий, меняет их не больше, чем стекло, которым вы накрываете холст, меняет картину под ним.

И если предложение о покупке было дерзостью, то просьба одолжить казалась вполне естественной, пускай и глуповатой.

– Что же, мистер Мартин, – сказала я с меньшим рвением и трепетом, чем могла бы ожидать от себя в подобных обстоятельствах, – я подумываю остановиться на неделю или около того в вашем округе, в отеле “Swan” в Гартеме, и буду очень признательна, если вы одолжите мне эти бумаги на время моего пребывания, чтобы я могла просмотреть их. Вот моя визитка. Мистер Лэйтом (крупный здешний землевладелец) расскажет вам обо мне все. – Я догадывалась, что мистер Мартин не тот человек, которому следует доверять порывам великодушия.

– О, мисс, да бросьте, – небрежно бросил мистер Мартин, как будто моя просьба не заслуживала особого внимания. – Если вам так нравятся эти старые бумаги, можете с ними ознакомиться.

Однако он, по-видимому, все же удивился, и поэтому я добавила:

– Я с большим интересом отношусь к семейным историям, даже если они не мои собственные.

– Пожалуй, это и правда занимательно, если у вас есть время на чтение, – вежливо согласился мистер Мартин, хотя мне показалось, что его мнение о моих умственных способностях порядком ухудшилось. – Что именно вам интересно? – спросил он, протягивая руку к хозяйственным журналам Джаспера и племенным книгам Уиллоби.

– Что ж, начну, пожалуй, с вашей бабки Джоан, – сказала я, – мне нравится начинать с истоков.