Деревенщина

Он видел, как в глазах отца что-то дрогнуло. Не гнев, а что-то другое – растерянность, может быть, даже боль.

– Артём, послушай… Ты мой единственный сын. Я хочу дать тебе все, что могу… – Владимир Иннокентьевич стиснул зубы, а его губы вытянулись в тонкую ниточку.

– Спасибо, пап. Я это очень ценю. Но все, что мне сейчас нужно – это понимание, зачем я живу. И знаешь… Кажется здесь я начал это понимать. Здесь у меня есть долг. И есть люди, которые ждут, когда я его отдам. Не откуплюсь, а именно отдам. Как мужчина.

Он помолчал, глядя прямо в глаза отцу, которого, кажется, впервые в жизни не боялся и не презирал, а видел – уставшего, человека, который тоже когда-то, возможно, делал ошибки.

– Я остаюсь, пап. До конца срока.

Тишина в кабинете стала физически ощутимой. Владимир Иннокентьевич отвернулся, подошел к окну. Внизу маршировал взвод новобранцев, четко отбивая шаг. Он смотрел на них долго-долго, а потом обернулся. Его лицо было усталым, но спокойным.

– Знаешь, – сказал он с легкой, горькой усмешкой, – я приехал сюда, ожидая увидеть попавшего в неприятности мальчишку… А встретил… настоящего мужчину. Ладно…

Он взял со стола тот самый бланк, аккуратно сложил его пополам и разорвал. Клочки бумаги упали в корзину.

– Хочешь служить – служи! – Владимир Иннокентьевич хлопнул сына по плечу.

– Спасибо, пап, – улыбнулся Тёма.

Отец кивнул. Он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, отсчитал несколько купюр, сунул сыну в руки.

– Я тебе ничего не привез. Посылку там… Как это обычно делается, – пробормотал он, смущаясь. – Купи себе и ребятам что-нибудь вкусненького. Знаю, как этого здесь не хватает.

– Спасибо, – просиял Тёма, пряча деньги в карман. – Прямо отсюда в ларек зайду. Там вафли шоколадные только привезли.

– На вафли должно хватить, – тепло улыбнулся Владимир Иннокентьевич. – Ну что ж… Я тогда поеду…

Они снова обнялись. Крепко, по-мужски.

– Диле от меня передавай привет, – попросил Тёма на прощание.

– Передам, – пообещал отец.

Владимир Иннокентьевич в последний раз окинул сына взглядом, резко развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Тёма слышал, как в приемной он коротко что-то сказал полковнику, как за ним захлопнулась внешняя дверь.

Он стоял один в тихом кабинете и улыбался. Через окно видел, как штатское такси плавно выруливает с территории части и исчезает за воротами. Он не чувствовал ни победы, ни триумфа. Была огромная, всезаполняющая ясность. Он сделал свой выбор. Сам. Не из страха, не из упрямства, а из понимания, кто он есть и куда идет.

Он поправил ремень, взял свой вещмешок и вышел в коридор. Дежурный солдат, увидев его, вопросительно поднял бровь.

– Все в порядке, товарищ ефрейтор, – отчеканил Тёма. – Разрешите следовать в расположение роты?

Он шагал по плацу, и ноябрьский промозглый ветер бил ему в лицо, но он не морщился. Впереди были еще долгие месяцы службы, тяжелые учения, тоска по дому. Но теперь он знал – это не наказание. Это путь. Его путь. Путь к дому, который он построил не из бревен, а из доверия, любви и своего слова. И теперь ему предстояло пройти его до конца – честно, как и обещал. И отцу. И Кате. И самому себе.