Деревенщина

Глава 48.

Армейская осень встретила Тёму не желтой листвой и уютными дождиками, а промозглым казарменным холодом, запахом дешевого табака, хлорки и невыветриваемой тоски. Первый месяц слился в одно серое, мучительно-размеренное пятно: подъемы под оглушительную команду, заправленные по линейке одеяла, строевая подготовка с отутюженными до безупречности брюками, кирзовые сапоги, натирающие ноги в кровь, и вечный голод, который не утоляла даже двойная порция каши из полевой кухни.

Но странное дело – эта жесткая, почти спартанская жизнь не ломала его. Она закаляла. Каждый день был испытанием на прочность, и каждый день он его проходил. Руки, привыкшие к граблям и вилам, быстро освоили сборку-разборку автомата. Спина, знавшая тяжесть бревен и тюков сена, не гнулась под вещмешком на марш-бросках. А душа, научившаяся в Дергачах чувствовать простые вещи, находила отраду в редких минутах покоя: в чашке горячего чая после наряда, в задушевной солдатской песне под гитару, в письмах.

Письма от Кати были его кислородом. Они приходили три раза в неделю, пахнущие то полевой мятой, когда она вкладывала засушенную травинку между листами бумаги, то деревенской пылью, когда она весь день носила конверт с собой по деревне и только к вечеру опускала в почтовый ящик. Она писала о простом: о том, что Васька почти достроил дом и хвастается каждому встречному, о том, что Глеб выиграл приз на районном смотре с песней собственного сочинения, о том, что баба Шура вырастила самую большую в деревне тыкву. Она не писала «скучаю» – это и так было в каждой строке, в каждом упоминании общего прошлого, в каждой озвученной мечте о совместном будущем.

Он отвечал ей в любую свободную минуту, исписывая казенные листки в клетку неровным почерком, рассказывая о своей новой, странной жизни. Не жаловался. Просто делился. И в этих письмах, пересылаемых через тысячи километров, они продолжали строить тот общий мир, который начали в стогу сена.

Однажды, в конце очередной учебной недели, его вызвал командир роты. Старлей, суровый мужчина с лицом, высеченным из гранита, бросил на Тёму невыразительный взгляд.

– Рядовой Лимонов, с вещами в штаб. К начальнику. Кучеряво живешь, парень, – бросил он и вернулся к бумагам.

Сердце екнуло. «С вещами» – это либо наряд вне очереди, либо что-то серьезное. Тёма, внутренне напрягшись, собрал нехитрый солдатский скарб в вещмешок и строевым шагом отправился через плац.

В штабе пахло нафталином, старым паркетом и властью. Дежурный, бросив взгляд на его документы, кивнул на дверь в конце коридора:

– Заходи. Ждут.

Тёма отер вспотевшие ладони о брюки, глубоко вздохнул, расправил плечи и толкнул тяжелую дверь.

Кабинет был просторным, с огромной картой на стене и массивным столом. За столом сидел незнакомый полковник, а у окна, спиной к нему, стоял человек в идеально сидящем дорогом пальто. По осанке, по тому, как он держал голову, Тёма узнал его раньше, чем тот обернулся.

Владимир Иннокентьевич Лимонов. Отец. Здесь. В этой богом забытой части. Но зачем?

– Вот он, ваш сын, господин Лимонов, – вежливо, но без подобострастия произнес полковник.

Отец медленно повернулся. Его взгляд, привыкший оценивать и принимать решения, скользнул по Тёме – по выгоревшей на солнце форме, по короткому армейскому ежику, по лицу, которое за несколько месяцев потеряло мальчишескую округлость, обнажив скулы и твердую линию подбородка.

– Спасибо, полковник, – ровным голосом поблагодарил Владимир Иннокентьевич. – Можно нам наедине?

– Конечно. Я перекурю пока, а вы поговорите, – полковник вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Отец молчал, изучая сына, а Тёма стоял по стойке «смирно», глядя в пространство чуть выше отцовской головы.

– Расслабься, – наконец произнес отец. Голос его звучал устало, без привычной стали. – Ты не на построении.

Тёма опустил руки по швам, но осанку не сломал. И тут Владимир Иннокентьевич метнулся к сыну и сгреб его в тесные объятия.

– Папа, – только и успел выдохнуть Тёма, хлопая отца по спине.

– Ну и задал же ты мне жару, сынок, – Владимир Иннокентьевич театрально смахнул со лба капельки несуществующего пота.

– Что случилось? – спросил Тёма, когда приветственные объятия завершились. – Ты как здесь?

– Что значит – как? – удивленно развел руками Владимир Сергеевич. За тобой приехал. Домой поедем!

Он подошел к столу, взял со стола какой-то казенный бланк с печатями.

– Все улажено. Документы на перевод в запас готовы. Основания – семейные обстоятельства. Собирай вещи. Через час мы выезжаем. Самолет ждет в областном центре.

Он произнес это так же буднично, как когда-то говорил: «Дима заберет тебя из школы». Как о чем-то решенном, не подлежащем обсуждению. Идеальный план богатого и влиятельного человека, способного обойти любые правила.

Тёма не двинулся с места. Он смотрел на отца, и внутри него не бушевали эмоции. Был холодный, ясный штиль.

– Я не поеду, – тихо, но очень отчетливо сказал он.

Владимир Иннокентьевич поднял на него глаза. В них мелькнуло искреннее недоумение.

– Прости, я, кажется, не расслышал. Ты здесь, в этой… этой дыре, отбываешь повинность уже три месяца. Хватит. Игра в солдатики закончена. Пора домой. У тебя есть дела, будущее.

– Мое будущее – здесь, на ближайший год, – Тёма сделал шаг вперед. – Мое дело – отдать долг. Как все.

– Долг? – отец усмехнулся, но в усмешке не было презрения, было скорее раздражение. – Какой долг? Ты что, всерьез проникся этой… романтикой? Ты Лимонов. У тебя другие обязанности.

– У меня обязанность перед страной, в которой я живу, – сказал Тёма, и сам удивился, как легко и естественно прозвучали эти, когда-то казавшиеся пафосными, слова. – И перед людьми, которые здесь, в этой «дыре», как ты говоришь, научили меня, что долги нужно отдавать. Честно.

Отец сжал губы. Он отложил бланк на стол, подошел к Тёме вплотную.

– Слушай, сын. Я понимаю – гордость, мужские амбиции… Но это место не для тебя. Это тупик. Ты теряешь год жизни! Год, который мог бы потратить на учебу, на бизнес, на…

– На что? – перебил его Тёма. И в его голосе впервые зазвучала не грубость, а спокойная, взрослая твердость. – На то, чтобы снова разбивать машины? На то, чтобы просыпаться в незнакомых квартирах и не помнить имен девушек, с которыми проснулся? На то, чтобы протирать штаны от дорогого костюма в офисе твоей компании? Я уже много чего потерял, папа. В Москве. А здесь… здесь я нахожу что-то новое. Каждый день.