Деревенщина

– Вставай, Тём. Пора на работу, – сказала она, но в ее глазах была та самая ночная нежность.

Он потянулся, чтобы обнять ее, но в этот момент со стороны улицы донесся резкий, официальный звук – скрежет тормозов и хлопок дверцы.

Они замерли, встревоженные. Через окно Тёма увидел у калитки военный уазик цвета хаки. Из него вышли двое мужчин в форме – один постарше, капитан, другой молодой сержант. Они о чем-то переговорили и уверенно направились к дому.

Лед пробежал по спине Тёмы.

– Что им нужно? – встревоженно спросила Катя, выглядывая из-за его плеча.

– Это за мной, – тяжело вздохнул Тёма. – Перед приездом сюда мне повестка приходила… Видать, кто-то сообщил в военкомат, что я здесь.

– Славка, – выдохнула Катя. – Больше не кому. Я скажу, что тебя здесь нет!

Она дернулась было к двери, но Тёма успел ее остановить.

– Не надо, Кать. Я выйду к ним.

Катя закусила губу, в дверь постучали твердо, без суеты.

– Открывайте!

Тёма медленно натянул штаны, вышел в сени. Катя метнулась за ним, схватив его за руку.

Дверь открылась. На пороге стоял капитан с папкой в руках.

– Лимонов Артём Владимирович?

– Я, – кивнул Тёма.

– Повестку получали? – капитан достал из папки бумагу, не дожидаясь ответа. – Вы уклоняетесь от призыва на военную службу. Прошу следовать за нами для сопровождения в военный комиссариат.

Все было четко, сухо, без эмоций. Механизм, запущенный чьей-то злобной рукой, сработал.

– Можно попрощаться? – спросил Тёма капитана. Тот, после секундной паузы, кивнул.

Тёма развернулся к Кате. Она стояла, прижав кулаки ко рту, и смотрела на него огромными глазами, в которых плескался ужас и беспомощность.

– Кать, – он взял ее за руки. Они были ледяными. – Слушай меня. Это… это на год. Всего на год.

– Тёма… – ее голос сорвался.

– Я вернусь. Обещаю. Клянусь всем, что у меня есть. Я вернусь к тебе, – он сжал ее ладони, пытаясь вложить в это рукопожатие всю свою решимость, всю свою любовь. – Будешь меня ждать?

Она смотрела на него, и слезы, наконец, хлынули по ее щекам.

– Буду, – выдохнула она. – Конечно, я буду тебя ждать. Пиши мне, пожалуйста.

– Буду писать. Каждый день, – пообещал он.

Капитан кашлянул в кулак, напоминая о себе. Тёма наклонился и в последний раз поцеловал Катю – коротко, жадно, впитывая вкус ее слез и ее губ, чтобы хватило на целый год.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо.

– И я тебя, – она уронила голову ему на грудь на секунду, а потом отшатнулась, выпрямив спину. – Возвращайся. Слышишь?

Он кивнул, развернулся и шагнул навстречу военным. Не оглядываясь. Нельзя было оглядываться. Иначе он не выдержит и сбежит или сделает что-то глупое.

Уазик тронулся с места. Тёма сидел на жестком сиденье между сержантом и капитаном, глядя в маленькое зарешеченное окошко. Мимо проплыл Катин дом, потом улица, колодец, поле, где они вчера… Все его недолгое, настоящее счастье оставалось там, на пыльной деревенской дороге, где у калитки, не в силах сдвинуться с места, стояла девушка в ситцевом платье, прижимая к груди руки, в которых еще секунду назад были его ладони.

Он не видел, как она медленно опустилась на землю у калитки, закрыв лицо ладонями. Не слышал, как завыла от тоски соседская собака. Он видел только удаляющуюся дорогу и чувствовал в кармане зажатый тугой комок – ее платок, который она сунула ему в руку в последнюю секунду.

Год. Всего год. Он выдержит. Он должен выдержать. Потому что теперь у него есть ради чего возвращаться. Не в Москву, к отцу. А сюда. В Дергачи. К Кате.

Дорога вилась меж полей, увозя его из лета – прямо в суровую, неизвестную осень армии. Но в груди, под ребрами, где еще несколько часов назад билось ее сердце, теперь горел новый, неугасимый огонь – огонь долга и огонь обещания. Обещания вернуться.