Деревенщина

Глава 49.

Возвращение было не триумфальным, а тихим, как первое дыхание весны после долгой зимы. Автобус из райцентра высадил его на знакомой развилке у старой березы с покосившимся скворечником. Тёма скинул тяжелый армейский рюкзак на землю, расправил плечи в форме, на которой теперь красовались аксельбанты – знак отличника боевой подготовки. Он сделал глубокий вдох. Воздух пах иначе, чем год назад. Не просто пылью и полынью, а... зрелостью. И домом.

Он не поехал в Москву. Позвонил отцу, все объяснил. И отец его понял. Благословил на собственный путь. Тёма купил билет в одну сторону – в Дергачи. Все, что было ценного в старой жизни, уместилось теперь в письмах в нагрудном кармане и в маленькой бархатной коробочке, от которой все время исходило легкое, навязчивое тепло.

Деревня встретила его не пустынными улицами, а гулом музыки и радостными криками со стороны Васькиного нового дома. Там, где год назад было пепелище, теперь стоял крепкий, пахнущий свежей смолой и краской сруб. На резном крыльце вилась красно-белая гирлянда из флажков, а со двора доносились звуки гармошки, смех и звон бокалов.

Свадьба.

Тёма снял фуражку, провел рукой по короткому, но уже отросшему ежику и зашагал на звуки веселья. Его узнали сразу. Первой, как из-под земли, выросла баба Шура. Она не бросилась на шею, а остановилась в двух шагах, окинула его с ног до головы строгим, оценивающим взглядом, и ее сухие, морщинистые губы дрогнули в едва заметной, скупой улыбке.

– Похорошел, служака, – буркнула она и, отвернувшись, смахнула ладонью что-то с лица, и только после этого крепко обняла и расцеловала в обе щеки. – Ну, чего встал? Иди, тебя ждут.

Двор был полон народу. За длинными столами под шатром сидели все жители деревни – от мала до велика. В центре, сияя, как два переспелых арбуза, восседали Васька и Танька. Васька в блестящем угольного цвета костюме с галстуком-бабочкой, Танька – в пышном белом платье, купленном, наверное, в райцентре, и с таким серьезным, почти царственным выражением лица, что Тёма едва не фыркнул. Но, присмотревшись, он увидел, как ее рука, грубоватая от работы, лежит в Васькиной ладони с такой нежностью и доверием, что стало не до смеха.

– Братан! – проревел Васька, завидев его, и рванулся с места, едва не опрокинув стол. Они обнялись крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам. – Дождались! Я знал! Глеб, глянь кто приперся!

Глеб, уже заметно навеселе, с гитарой на коленях, просто поднял большой палец вверх и ухмыльнулся. А потом его взгляд скользнул куда-то за спину Тёмы, и улыбка стала шире.

Тёма обернулся.

Катя стояла у крыльца дома, опираясь на балясину. В простом голубом платье, которое он ни разу до этого не видел, но которое ей ужасно шло. У Тёмы аж дух перехватило. Солнце играло в ее распущенных волосах, и она заворожено смотрела на него, словно не веря своим собственным глазам. Как будто проверяла, тот ли это человек, чьи письма она зачитывала до дыр. И в ее взгляде было все: и год ожидания, и тысячи написанных слов, и тихая, всепоглощающая радость, которая была слишком велика, чтобы вырваться наружу криком.

Тёма сделал шаг. Потом еще один. Музыка, смех, голоса – все отступило, превратившись в глухой фон. Он шел через двор, и люди расступались, понимающе улыбаясь. Он остановился перед ней. Так близко, что видел золотые искорки в ее зрачках и легкие веснушки на носу.

– Привет, – тихо сказал Тёма. Голос сдал, стал хриплым.

– Привет, – так же тихо ответила Катя, и уголки ее губ задрожали.

– Я... я вернулся, – сказал он, и это прозвучало глупо, но других слов не было.

– Вижу, – она кивнула, и по ее щеке скатилась первая счастливая слеза. Потом еще одна.

Тёма не стал их вытирать. Он просто взял ее лицо в свои ладони – большие, шершавые, но невероятно нежные сейчас – и прижал свой лоб к ее лбу. Закрыл глаза. Так они и стояли, посреди всеобщего веселья, в своем собственном, выстраданном за год тишины мире.

– Эй, любовь-морковь, не задерживайтесь! – раздался звонкий голос Таньки. – Сейчас букет бросать буду! Незамужние, строиться!

Катя вздрогнула, оторвалась от Артёма, смущенно улыбнулась и потянула его за руку к толпе девушек, собравшихся посреди двора. Танька, хищно сверкнув глазами, развернулась спиной, размахнулась и запустила в небо небольшой букет из полевых цветов и белых лент. Он описал дугу, и десятки рук взметнулись вверх. Но букет, словно ведомый невидимой нитью, перелетел через все головы и мягко упал прямо в сложенные на груди руки Кати.

Она замерла, глядя на цветы, потом подняла на Тёму глаза. В них было изумление, суеверный восторг и вопрос.

Тёма почувствовал, как в кармане брюк коробочка будто прожигает ткань. Сердце заколотилось так, что, казалось, его услышат на другом конце деревни. Он отступил на шаг. Не для красоты жеста, а потому что ноги вдруг стали ватными.

Вся свадьба затихла. Даже гармошка умолкла. Все смотрели на них.

Тёма опустился на одно колено. Не с рыцарским изяществом, а немного неуклюже, по-солдатски. Из кармана он достал ту самую бархатную коробочку, что купил в свою первую увольнительную в военном городке и так долго хранил в солдатском скарбе, и открыл ее. Внутри на простом белом бархате лежало не бриллиантовое кольцо из столичного ювелирного магазина, а простое, тоненькое, изящное колечко с маленьким зеленым камешком – хризолитом, «вечерним изумрудом», под цвет любимых глаз.

– Катя, – его голос прозвучал на удивление твердо и громко в этой звенящей тишине. – Я почти год носил это в кармане, рядом с твоими письмами. Ты говорила, что настоящая жизнь – в простых вещах. Это – самое простое и самое настоящее, что у меня есть. Ты научила меня быть человеком. Дай мне теперь возможность быть твоим мужем. Вся моя жизнь, каждый ее новый день – это будет долг перед тобой. Который я с честью отслужу. Выйдешь за меня?

Он не просил. Он предлагал. Как равный равной. Как солдат, выполнивший свой долг и готовый принести следующую присягу. На верность. На всю жизнь.

Катя смотрела на кольцо, на его лицо, и слезы текли по ее щекам ручьями, но она не всхлипывала. Она улыбалась. Той самой, светлой, настоящей улыбкой, ради которой он готов был сворачивать горы.

– Да, – ответила она. – Да, Тёма. Выйду.

Он снял кольцо с бархата, его руки дрожали, но он надел его на ее тонкий пальчик. Оно легло идеально. Потом поднялся и обнял ее, подняв над землей, а вокруг них взорвался оглушительный гул – крики «Горько!», аплодисменты, смех и радостные вопли.