Деревенщина

Глава 46.

Возвращаясь с поля по вечерней деревне, Тёма шел, словно приговоренный. Шаг был тяжелым, ноги вязли в пыли, будто в смоле. Мысли громоздились одна на другую, образуя непролазную, удушающую чащу: «вор», «соучастник», «останешься чистеньким», «позвони папочке». Слова Андрюхи висели в ушах оглушительным набатом, заглушая пение птиц и скрип потертых башмаков.

Он вошел в дом. Баба Шура, месившая тесто на столе, взглянула на него – и руки ее замерли. Она видела своего внука в разных состояниях: избалованным щенком, наглым хлыщом, раскаявшимся грешником. Но такого – бледного, с пустыми глазами, с тенью настоящего, взрослого страдания на лице – она еще не видала.

– Тёмушка? – осторожно позвала она.

Он молча скинул грязные ботинки, прошел в комнату и повалился на лавку у печки, закрыв лицо руками. Пахло свежим хлебом и травами, но этот уютный запах сейчас вызывал тошноту. Здесь, в этом теплом, безопасном доме, он чувствовал себя как загнанный зверь.

– Что стряслось у тебя? – бабушка спешно вытерла полотенцем руки, подошла, села рядом, погладила сморщенной рукой по волосам.

– Приезжал Андрюха, — глухо проговорил Тёма. – Тот, с автостанции. Помнишь, я у него работал?

Бабушка качнула головой.

– Помню. Нехороший он человек. Гнилой.

Тёма выложил все. Ничего не утаивая. Все, как было. Про ночную поездку в чужую деревню, про серебро с камина, про свой страх и побег. И про сегодняшний ультиматум. Голос его то срывался на шепот, то звучал надрывно. Он ждал осуждения, укора, крика. Но баба Шура молчала, и ее молчание было страшнее любых слов.

– Я не знаю, что делать, бабуль, – выдавил он наконец, опуская руки. Его лицо было мокрым от слез злости и беспомощности. – Если позвонить отцу… это подлость. Чистая подлость. Шантаж. Я и так ему… А если не позвонить… этот негодяй меня в тюрьму упрячет. И отец все равно узнает, только уже от полиции. Все рухнет. Вся моя жизнь… А ведь у меня только начало что-то получаться!

Он посмотрел на бабушку, ища в ее старых, умных глазах хоть какую-то подсказку, хоть проблеск надежды. Бабушка вздохнула. Звук этот был таким же древним и мудрым, как скрип половиц в этом доме.

– Что ж, – тихо сказала она. – Запутался ты сильно. Но от Андрюхи другого и ждать не следовало.

Она подошла к столу, налила в кружку парного молока и поставила перед внуком.

– Выпей вот. А теперь слушай бабку. Никаких звонков сегодня. Ни папе, ни кому другому. Голова у тебя сейчас – как у раненого медведя: туда-сюда мотается, а толку нет. Утро вечера мудренее. Ложись спать.

– Спать? – Тёма с изумлением посмотрел на нее. – Да я глаз не сомкну!

– А ты попробуй, – ее голос прозвучал неожиданно твердо, почти по-командирски. – Силы тебе завтра понадобятся. Иди, ложись. Я тут еще дела доделаю.

Тёма, покорный ее тону, машинально допил молоко, доплелся до печки и, не раздеваясь, рухнул на нее лицом в подушку. Он не верил, что уснет. В голове продолжалась карусель ужаса. Но усталость, тяжелая, как свинец, и эмоциональное опустошение сделали свое дело. Через полчаса его дыхание стало ровным, а кулаки разжались.

Баба Шура еще немного постояла, глядя на спящего внука, потом накинула на плечи платок, тихо вышла из дома и быстрым, даже слишком прытким для старушки шагом направилась к почтальонше Тамарке.

Утром Тёма проснулся от того же всепроникающего чувства безысходности. Но за ночь паника немного отпустила, уступив место холодной, рациональной ярости. Ярости на Андрюху, на себя, на всю эту невыносимую ситуацию. Он не мог сдаться. Не теперь, когда за его спиной стояли Васька, Глеб, Катя… да вся эта деревня, которая, как ни странно, стала ему домом.

На поле он выложил Ваське все. Не как бабушке – с покаянием, а как боевому товарищу – с фактами и цифрами. О краже, об ультиматуме, о сумме и угрозах.

Васька слушал, и его добродушное лицо медленно становилось пунцовым. Он со злостью отбросил вилы.

– Вот же гад! А мы ведь предупреждали тебя, чтоб не связывался с ним!

– Знаю, – почесал затылок Тёма и опустил глаза. – Делать-то что теперь?

– Надо Глеба позвать, – решительно сказал Васька. – Он умный.

Глебу передали записку через бригадира, он примчался на своем видавшем виды мопеде в обеденный перерыв. Выслушав историю, он долго молчал, чиркая палкой по земле.

– Платить нельзя, – вынес вердикт он наконец. – Один раз заплатишь – всю жизнь будет доить. Если будет суд… – он посмотрел на Тёму прямым, честным взглядом, – ты ответишь за то, что сделал. Присутствовал. Не остановил. Это будет по-честному. Но идти на поводу у бандита...

– Я уже и сам склоняюсь к тому, чтобы поступить по-честному. Рассказать, все как было… – кивнул Тёма.

– Значит, идем к нему, – сказал Васька, сжимая свои здоровые кулачищи. – Скажешь, что никаких денег он от тебя не получит.

– Вы со мной пойдете? – посмотрел на друзей Тёма.

– А ты думал, мы тебя одного оставим? – хмыкнул Глеб. – Бросим в беде? Так у нас не принято.

– Точно, – поддакнул Васька. – Объясним, что ты теперь не один.

На том и порешили – после работы вместе отправятся к Андрюхе в автосервис и все ему скажут. Весь оставшийся день Тёма работал с каким-то лихорадочным, яростным упорством. Страх никуда не делся, но его теперь разбавляла уверенность, которую давало дружеское плечо.

К вечеру они втроем подъехали на Васькином тракторе к автостанции. Гараж Андрюхи, обычно полный звуков и жизни, стоял неестественно тихим и темным. Ворота были распахнуты настежь. Внутри царила пустота. Ни мотоцикла, ни разобранных машин, ни ящиков с инструментами. Даже засаленный диван исчез. Помещение было выметено начисто, словно здесь никто никогда не работал. Только пятна мазута на бетонном полу да характерный запах бензина и масла напоминали о прежнем хозяине.

– Куда он делся? – прошептал Глеб, обходя пустой гараж.

– Может, полиция его уже забрала? – предположил Васька.

– Вместе со всеми пожитками? – возразил Глеб.

Тёма молчал. Его взгляд выхватил на земле у ворот знакомый, четкий след от шин. Очень широкий, с агрессивным рисунком протектора. Не от «Урала» и не от раздолбанных «жигулей». Этот след он видел совсем недавно, когда черный «Гелендваген» разворачивался на этой же грунтовке, увозя его в Москву.

Лед тронулся у него внутри. Потом хлынула теплая, почти болезненная волна понимания.

– Ребята… мне домой надо, – бросил он и, не дожидаясь ответа, рванул бегом через всю деревню.