Деревенщина

Он влетел во двор, распахнул дверь дома. Баба Шура сидела за столом, чистила картошку, невозмутимая, как скала.

– Бабуль! – Тёма тяжело дышал, опираясь о косяк. – Это ты?

– Ты ослеп что ли, внучек? – невозмутимо подняла на него глаза старушка. – Или с ума спятил, что родную бабушку не узнал?

– Ты Диме позвонила? – дополнил свой вопрос Тёма, испытующе глядя на бабу Шуру.

Она отложила нож, медленно вытерла руки о фартук.

– Я позвонила. Когда ты уснул, мне Тамарка почту открыла.

– Но зачем? – стиснул зубы Тёма.

– Как зачем? – удивилась бабушка. – Рассказала Диме, что тут один волк на нашего теленка зубы точит. Попросила помощи.

– И что? Как он это сделал? – Тёма медленно опустился на лавку.

– А я почем знаю? – пожала плечами баба Шура. – Мужики разобрались по-мужски. Дима твой, он человек бывалый, он поговорил. Думаю, Андрюху мы в наших краях больше не увидим.

Она взяла новый клубень и принялась его чистить, ее движения были точными и спокойными.

– Но бабуль… Это же… Это не по правилам. Самому надо было разбираться, – попробовал возразить Тёма, но в голосе уже звучала не убежденность, а растерянность.

Бабушка подняла на него глаза. В них не было ни осуждения, ни торжества. Была суровая, крестьянская мудрость.

– С волками, внучек, надо по-волчьи. Ты хотел по правилам? Так по правилам ты бы сейчас в полицию бегал, отца на деньги разводил или в тюрьму собирался. А где в этих твоих правилах было место для Кати, для друзей, для новой жизни, которую ты тут пытаешься построить? Нету таких правил. Этот человек – он зло. Со злом разговаривают на том языке, который оно понимает. Дима поговорил. Чисто. Теперь – концы в воду. Каждый получает по заслугам. Он – свое. Ты – свое.

Тёма стоял, переваривая ее слова. Чувство неловкости от того, что его проблемы решили за его спиной, боролось с гигантским, всезаполняющим облегчением. Камень с души не просто упал – его будто взорвали изнутри. Угроза исчезла. Не своими силами, нет. Силами человека, который когда-то рассказал ему историю своей борьбы за любовь. Человека, который, видимо, знал и другие способы борьбы.

Он подошел к бабушке, обнял ее сухие, костлявые плечи и прижался лбом к ее седой голове.

– Спасибо, бабуль. Я… я не знаю, что сказать.

– И не говори тогда ничего, – отмахнулась она, но он почувствовал, как ее рука легонько дрогнула. – Иди, умывайся. Скоро ужин будет готов.

– Мне надо Ваське с Глебом все объяснить, – засуетился он по кухне. – Я скоро!

Тёма вышел на крыльцо. Вечер был тихим и ясным. Где-то далеко мычала корова, звенел колокольчик на шее у козы. Обычные, мирные звуки. Он сделал глубокий вдох, и воздух, чистый и прохладный, впервые за долгое время не обжег легкие, а наполнил их силой.

Он не одобрял таких методов. Внутри все еще копошилось чувство, что он должен был сам справиться. Но он понимал главное: бабушка и Дима не просто «убрали проблему». Они защитили его хрупкий, только что проклюнувшийся мир. Мир, в котором у него теперь были не только ошибки прошлого, но и ответственность за будущее. И за это, несмотря ни на что, он был бесконечно благодарен. Теперь его путь был чист. Оставалось только идти по нему – уже не оглядываясь назад, а смотря только вперед, туда, где на крыльце своего дома, может быть, уже ждала его Катя.