Деревенщина

Андрюха подмигнул, ухмыльнулся и оседлал мотоцикл. «Урал» с ревом сорвался с места, оставив Тёму стоять посреди поля, оглушенного, раздавленного. Солнце, птицы, запах сена – все превратилось в белый шум. Только в ушах звенели слова: «вор», «соучастник», «останешься чистеньким», «позвонишь папочке». И там мерзко стало на душе от этих слов, что захотелось выть от бессилия.

– Тёма! Все в порядке? – сквозь пелену мыслей до него донесся приглушенный голос Васьки. Он подошел, положил тяжелую руку на его плечо. – Что он от тебя хотел?

Тёма посмотрел на друга. На его открытое, честное лицо, полное искреннего беспокойства. Он хотел выложить все. Выплакаться. Попросить помощи. Но слова застряли в горле комом предательства и страха.

– Ничего, – прохрипел Тёма, отводя взгляд. – Просто… дела свои. Ничего важного.

Он увидел в Васькиных глазах недоверие и боль. Друг понимал, что ему лгут. Но промолчал.

– Ладно… – вздохнул Васька. – Пойдем, работать надо.

Они вернулись к сену. Тёма взял вилы, но руки не слушались. Он смотрел на золотое поле, на синее небо, на далекие крыши домов, в одном из которых прямо сейчас Катя занималась домашними делами… И все это – эта простая, настоящая жизнь, которой он едва успел коснуться, – рушилась.

Андрюха поставил его перед выбором между двумя видами гибели: нравственной и физической. И обе вели в пропасть, из которой не было возврата ни к Кате, ни к друзьям, ни к самому себе.

Он работал до вечера механически, словно робот. Внутри была пустота, холодная и звенящая. Надежда, теплившаяся в нем с прошлого вечера, была растоптана, размазана по пыльной дороге колесом «Урала». Мир, едва начавший обретать краски, снова погрузился в черно-белый ужас. И на этот раз выхода, казалось, не было совсем.