Деревенщина

Глава 42.

Едва следующим утром над Дергачами встало солнце, Васька заехал за Тёмой, и они вместе отправились на сенокос на дальнюю делянку. Бескрайнее поле, скошенное накануне, лежало под солнцем, как зелено-золотой ковер. Воздух дрожал от зноя и густого, пьянящего запаха сухой травы, мяты и чабреца. Задача была проста и циклична до медитативности: граблями сгребать сено в длинные валы, а потом грузить его вилами в кузов трактора.

Васька работал, как мощный, неутомимый механизм. Его вилы взлетали и опускались с ритмом метронома, оставляя за собой аккуратные стога. Тёма же поначалу напоминал нелепого городского жука, забредшего в чуждую стихию. Он путался в граблях, колол ноги о сухие стебли, а его спина горела огнем после первого же часа. Но он стиснул зубы и работал, впитывая вместе с поземной пылью и эту новую, первозданную усталость, и тихую гордость за себя.

В перерыве, пока бригадир разливал из пластиковой канистры квас, Тёма отполз в тень одинокой ракиты на краю поля и повалился на еще не скошенную траву. И тут он увидел их. Белые с желтыми глазами, скромные и бесчисленные. Ромашки. Они росли тут и там, прячась в высокой траве, как маленькие солнца. Простые. Настоящие.

Он осторожно, почти благоговейно, начал их срывать. Не горстями, а выбирая каждую – чтобы стебель был длинным, а головка не помятой. Он собрал букет, тугой и душистый, перевязал его крепкой травинкой и положил рядом, на свою олимпийку.

В небе над полем с грохотом прошел «кукурузник» – старенький биплан АН-2, который местная авиация использовала для обработки полей. Он летел низко, почти касаясь верхушек дальнего леса, и за ним тянулся длинный шлейф удобрений, сверкающий на солнце радугой.

Тёма следил за его полетом, и в его голове, уставшей от монотонного труда, начала крутиться какая-то безумная мысль. Сначала как шальная искра, потом – как навязчивая идея. Он наблюдал, как самолет делает разворот, заходит на новый круг, и его тень скользила по полю, точно гигантская птица.

– Вась, – окликнул он приятеля, когда тот подошел, чтобы передохнуть. – Ты на летке кого-нибудь знаешь? Из этих, кто на «кукурузниках» летает?

Васька, снимая футболку, чтобы выжать пот, хмыкнул:

– Знаю. Санька-летчик, он из Заречья. Мы с ним в школе за одной партой сидели. А что?

Тёма указал подбородком на удаляющийся самолет.

– А они… они за деньги могут не только удобрения сыпать? Ну, типа… небольшой плакатик покатать над определенным местом?

Васька замер с мокрой футболкой в руках и уставился на Тёму так, словно у того на голове выросли рога.

– Плакатик? – переспросил он. – Что ты задумал?

– Ну, знаешь, – Тёма смущенно поскреб затылок. – Растяжку какую-нибудь… на белой простыне, например. Чтобы все видели.

Васька молчал секунд десять, переваривая. Потом его широкое лицо медленно, как восход солнца, начало расползаться в улыбке. Сначала неуверенной, потом все шире и шире, пока не превратилось в тот самый дурацкий, счастливый оскал.

– Тёмыч… – прохрипел он с благоговейным восторгом. – Да ты гений! Над Катькиным домом, да?!

– Ну, если Санька согласится… Краски же мы сможем достать? – осторожно спросил Тёма, уже чувствуя, как безумие идеи захватывает его целиком.

– Санька согласится! – уверенно заявил Васька, махнув рукой. – Он за бутылку коньяка горы свернет! А краска у меня в сарае есть! После покраски забора полбанки осталось. После работы можем ко мне пойти! У мамки простынку старую спросим.

– Договорились! – обрадовался Тёма.

Остаток дня он работал с удвоенной энергией. Теперь каждая охапка сена была не просто работой, а кирпичиком в фундаменте его безумного плана. Он уже видел это: утро, Катя выходит во двор, а там… а там сначала цветы, а потом…

Вечером, измученные, но окрыленные, они прямиком направились к Ваське. Из сундука Васькина мама достала старую белую простыню, еще бабушкину, из грубого, но прочного домотканого полотна. Она пахла нафталином и временем. Но это не имело значения. Нюхать ее никто не собирался. Главное, чтобы растянулась, как знамя на ветру, когда придет ее время.

В сарае, при свете керосиновой лампы, началось творчество. Глеб, которого парни встретили по дороге с работы, тоже решил примкнуть к делу, едва узнав о плане. Он даже притащил целый набор банок с краской, оставшихся после ремонта школы. Зеленая, синяя, красная и Васькина коричневая в цвет забора – палитра была скудной, но для их цели хватит и этого.

– Что писать-то будем? – спросил Глеб, разминая в руках кусок угля, которым собирался намечать буквы.

Тёма стоял перед огромным белым полотном, раскатанным на полу, и чувствовал себя одновременно идиотом и полководцем перед решающей битвой. Все слова, которые приходили ему в голову, казались или слишком пафосными, или слишком простыми.

– Пиши, – наконец сказал он. – «Катя»…

Он замялся. Написать – «Я тебя люблю»? Слишком банально, да и не в том было сейчас дело. Любовь нужно было доказывать, а не декларировать.

– Так что писать-то? – поднял на него глаза Глеб. На простыне появилась большая буква «К».

– «Катя, я тебя все равно добьюсь», – кивнул Тёма сам себе. – Да, вот так и напиши.

Глеб пожал плечами, а Васька одобрительно потрепал приятеля по плечу.

– Звучит, как боевой клич! – похвалил он. – Сурово!

– И внизу, мелко добавь: «Тёма», – добавил Артём.

– Напиши: «С любовью, Тёма», – предложил Васька.

– Нет, – перепугался Тёма. – Не надо про любовь! Вообще не пиши, от кого послание. Сама догадается!

– А почему не хочешь написать, что любишь? – удивленно поскреб затылок Васька.

– Сам скажу! Когда время придет, – стиснул зубы Тёма.

Работа закипела. Глеб выводил углем жирные, неуклюжие буквы. Васька и Тёма красили, стараясь не вылезать за контуры. Краска ложилась неровно, расползаясь потеками, но к полуночи растяжка была готова. Гигантские, корявые буквы, сделанные с душой и без всякого художественного вкуса, смотрелись на белом полотне поразительно искренне. Как крик души, выведенный детской рукой.

Утром, еще затемно, пока деревня спала, Тёма, крадучись, как диверсант, проскользнул в Катин двор и оставил на крыльце скромный букет полевых ромашек. Он смотрелся, конечно, не так эффектно, как тюльпаны, но, Катя была права, он был настоящим.