Деревенщина

Глава 38.

Стряпня бабы Шуры в тот день казалась Тёме особенно вкусной. Щи с квашеной капустой и сальцом, теплый хлеб, парное молоко – он уплетал все за обе щеки, словно впервые в жизни ел. Вкус победы, даже пока еще маленькой и символической, был сладок и сытен. Он даже помог бабушке помыть посуду, напевая под нос какую-то бессвязную городскую песенку, всплывшую непонятно откуда в голове.

– Хорошее дело сделал, внучек, – одобрительно кивнула старушка, глядя, как он старательно вытирает блюдце до скрипа. – Только не думай, что это финиш. Это старт. Девушку цветами удивить – это начало, а не конец пути.

Баба Шура услышала новости, когда ходила утром на рынок. Вся деревня только о Катином дворе, усыпанном тюльпанами, и судачила.

– Знаю, бабуль, знаю, – ухмыльнулся Тёма. – Но начало, как-никак!

Он вышел на крыльцо, собираясь пройтись до реки, подышать, обдумать следующий шаг. Солнце палило вовсю, в воздухе звенело от зноя и стрекота кузнечиков. Идиллия была настолько полной, что оглушительный рокот мотора прозвучал как похоронный марш.

Из-за поворота, поднимая клубы удушающей пыли, вылетел уазик с опознавательными знаками поселкового военкомата. Он резко затормозил у калитки, и из-за руля выпрыгнул Славка. На нем была не парадная дембельская форма, а камуфляжная полевая – выдали на новой работе, но лихо заломленный набекрень голубой берет выдавал в нем все того же дембеля. Лицо у парня было перекошено от ярости, а в руках он сжимал букет – те самые алые тюльпаны, но уже подвявшие, с обломанными стеблями и оборванными лепестками. Видимо, он собрал их в Катином дворе.

– Ты! – Славка не стал открывать калитку. Он швырнул букет через забор. Побитые цветы, словно окровавленные клочья, ударили Тёму в грудь и рассыпались у его ног. – Это что за цирк был утром?! Ты совсем оборзел, городской?!

Тёма медленно спустился со ступенек. Адреналин, сладкий и холодный, ударил в виски, но он взял себя в руки. Драться сейчас – значило опуститься до его уровня, признать его правила игры.

– Цветы, – спокойно сказал Тёма, глядя не на Славку, а на растоптанные бутоны. – Я подарил Кате цветы. Разве это преступление?

– Не лезь к моей девушке! – проревел Славка, с силой ударив ладонью по калитке. Та затрещала, но выстояла. – Понял?! Она моя невеста! Кольцо на руке носит! Ты кто здесь такой, чтобы ее мутить?!

«Моя». «Моя невеста». Эти слова резанули Тёму по живому, больнее любого оскорбления.

– Катя ничья, Слав, – тихо, но очень четко произнес Тёма. Он подошел к калитке, и теперь они стояли друг против друга, разделенные лишь хлипким штакетником. – Она не вещь, чтобы заявлять на нее права. У нее есть голова на плечах и сердце. Кому его отдать – решает она.

– Решает? – Славка истерично засмеялся. – Она уже решила! Она сказала мне «да»! А ты со своими дурацкими цветами… Ты ее смущаешь! Позоришь перед всей деревней!

– Если твои чувства так сильны, Слав, то что тебе мои цветы? – Тёма не повышал голоса, и от этого его слова звучали только весомее. – Разве настоящую любовь могут перебить цветы? Или ты настолько в себе не уверен, что боишься, что Катя на цветочки поведется?

Это было уже слишком. Славка взревел. Он не стал возиться с калиткой – одним мощным движением он сорвал ее с петель – дерево жалобно хрустнуло, ломаясь о землю – и рванулся вперед. Его кулак, тяжелый, кастетом сбитых костяшек, метнулся в Тёмино лицо.

Тёма инстинктивно отпрыгнул назад, удар лишь скользнул по его скуле, оставив полосу жгучей боли. Но отступать дальше было некуда – за спиной крыльцо. Славка, ослепленный яростью, наседал, замахиваясь снова.

– Брось! – крикнул Тёма, прикрываясь руками. – Я не хочу с тобой драться!

– А я хочу! – рявкнул Славка. – Чтобы ты запомнил раз и навсегда!

Второй удар пришелся в предплечье, третий Тёма успел принять на плечо. Боль пронзила тело, но вместе с ней пришла и холодная ярость – не звериная, как у Славки, а отчаянная, оборонительная. Он не мог больше отступать. Не физически – морально. Он давал задний ход всю свою жизнь. Хватит!

Когда Славка занес руку для очередного удара, Тёма не стал уворачиваться. Он сделал шаг навстречу, внутри все сжалось в ледяной комок решимости, и сказал, глядя ему прямо в глаза:

– Я люблю ее. И буду бороться за нее. Нравится тебе это или нет.

Эти слова, произнесенные в лицо не Кате, а ее взбешенному жениху, стали точкой невозврата. Славка на секунду замер, и в его глазах, помимо ярости, мелькнуло что-то другое – животный, первобытный страх. Страх потерять. И от этого он стал еще опаснее. Его кулак полетел уже не просто чтобы ударить, а чтобы уничтожить.

Но удар не достиг цели. Из соседского двора вынырнули две коренастые, плотные тени. Дядя Миша, местный ветеринар, и старик Прохор, что жил через два дома. Они не бежали – они шли быстро, решительно, как люди, знающие цену и дракам, и спокойствию.

– А ну-ка разойдись! – рявкнул дядя Миша, и его бас, привыкший кричать на строптивых быков, прозвучал как удар набата. Он вклинился между парнями, своей широкой, как дверь амбара, грудью, оттеснив Славку.

– Чего разбушевались, соколики? – строго спросил Прохор, хватая Тёму за плечо и оттаскивая в сторону. Его пальцы, узловатые от артрита, впились в мышцы стальным капканом. – Драться в белый день? На глазах у старух и детей? Стыдно!

Славка, пыхтя, пытался вырваться из хватки ветеринара.

– Он… Он лезет к моей невесте! – выпалил он, ткнув пальцем в сторону Тёмы.

– А невеста твоя, выходит, сама не может разобраться, кому можно к ней лезть, а кому нет? – хрипло усмехнулся дядя Миша. – Она у тебя немая что ли?

– Он цветами двор завалил! – продолжал бушевать Славка, но запал уже сходил на нет под спокойным, осуждающим взглядом старших.

– Цветы – не камни, – философски заметил Прохор. – Не убивают. А вот кулаки – убивают. И не только людей, а и все хорошее, что могло бы быть. Успокойся. И… иди-ка отсюда...

Славка вырвал руку, подобрал с земли свой берет, который слетел в драке, отряхнул его. Он посмотрел на Тёму взглядом, полным немой, кипящей ненависти.

– Это не конец, – прошипел он. – Запомни.

– Я и не думал, что это конец, – тихо ответил Тёма.

Славка развернулся, плюнул на сломанную калитку, сел в уазик и с визгом шин рванул с места, оставив после себя шлейф пыли и гнетущую тишину.

Дядя Миша вздохнул, почесал щетинистый подбородок и посмотрел на Тёму.