Деревенщина

Глава 37.

Бабушка, казалось, даже не удивилась Тёмину возвращению. Приняла это, как нечто само собой разумеющееся. Покормила завтраком и ушла по своим делам, оставив внуку несколько распоряжений относительно домашнего хозяйства. Расправившись с заданиями уже ближе к вечеру, он переоделся и пошел искать друзей. Хоть он и был полон решимости, поддержка ему сейчас не помешала бы.

Ваську и Глеба Тёма нашел на стройке. Участок почти целиком расчистили от бурьяна и мусора, остался лишь маленький островок в самом дальнем углу, куда у парней еще не дошли руки. Сад был погружен в мягкие сумерки. Друзья сидели на самодельной скамейке из доски и кирпичей у костра, на котором Глеб пытался поджарить на прутике куски хлеба. Дым стелился ровной сизой пеленой, смешиваясь с запахом влажной земли и яблоневого цвета. Васька сидел на лавке, сгорбившись, и молча ковырял палкой землю у своих ног. Разговор о Тёмином отъезде повис между ними тяжелым, невысказанным упреком.

Тёма подошел к костру и встал так, чтобы свет пламени падал ему в лицо.

– Я вернулся, – сказал он просто, без предисловий.

Глеб вздрогнул, едва не уронив палочку с хлебом в огонь. Васька медленно поднял голову. В его глазах, отражавших прыжки огонька, не было ни радости, ни облегчения. Была настороженность, будто он ждал подвоха.

– Вернулся? – переспросил Глеб, прищурившись. – Надолго ли?

– Надолго, – Тёма опустился на свободный край лавки рядом с Васькой. Земля под ногами снова была твердой, реальной. – Я больше не сбегу. Я… буду добиваться Кати.

В саду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров. Даже комары, казалось, замерли в ожидании.

Первым взорвался Васька. Он резко встал, и его тень, огромная и неуклюжая, заплясала на стене полуразрушенного сгоревшего дома.

– Добиваться? – прошипел он, и в его голосе зазвенела накопившаяся за день обида. – Ты ее уже добил! Добил своими городскими замашками, ложью и этим… своим появлением! Ты думаешь, она тебя теперь ждет? У нее жених есть, между прочим! Зря ты вернулся, Тём!

Он запнулся, сжал кулаки и отвернулся.

– Ты прав, – тихо согласился Тёма. Он не спорил, не оправдывался. Эта покорность обезоружила Ваську больше, чем любая драка. – Я все испортил. Но я хочу попытаться это исправить. Хотя бы попытаться. А если не получится… ну, значит, так тому и быть. Но я не уеду, не попробовав.

Глеб, наконец, спас свой хлеб, сдул с него пепел и откусил с громким хрустом.

– Ну, раз решил бороться, то надо действовать, – сказал он с набитым ртом, деловито оглядывая Тёму. – Ты же не собираешься просто подойти и сказать: «Кать, я передумал, давай опять»?

– Я не знаю, как, – честно признался Тёма. – В Москве я бы… – он замялся, поняв, что все его «московские» методы здесь не просто не работали, а были оскорбительны. – Не знаю.

– Цветы, – неожиданно буркнул Васька, все еще не глядя на друга. Он снова плюхнулся на лавку, отчего та жалобно заскрипела. – Девчонки цветы любят. Все.

– Цветы? – Тёма покосился на скромные заросли пионов и мальв у забора. – А где их взять? В Дергачах только у администрации клумба.

Глеб фыркнул.

– Одной клумбы маловато будет! Тут размах нужен, - он поднял вверх указательный палец, придавая веса своим словам. – У меня двоюродный дядька в Заречье теплицы держит. Тюльпаны, розы, всякую эту… красоту выращивает на продажу в райцентр.

– Согласен, цветов надо много, – вступил в обсуждение Васька, уже забыв про обиду, увлекшись общей идеей. Его практичный ум сразу начал просчитывать масштабы. – Не букетик. А так, чтобы ахнула!

– Чтобы весь двор был в цветах, – мечтательно добавил Глеб. – Выйдет утром – а там…

– Мне нравится! – воодушевился Тёма и полез в карман джинсов.

Он вытащил сложенные пополам купюры. Те деньги, что прислала в последний раз Диля, остались практически целыми. Он снова мысленно поблагодарил мачеху.

– Здесь семнадцать пятьсот, – пересчитал он пачку, и с надеждой посмотрел на друзей. – Больше нет…

– Добавим, – Глеб махнул рукой. – Дядька Петя – мужик понятливый. Скажу, что для хорошего дела – скидку сделает.

– Я, пожалуй, и для Тани немного возьму, – Васька зарделся, как красный мак. – Она любит, когда внимание…

Глеб и Тёма переглянулись. В глазах Глеба промелькнуло что-то вроде жалости, но он промолчал.

– Решено, – сказал Глеб, вставая и отряхивая крошки от хлеба. – Надо после полуночи отправляться, чтобы с утра пораньше, пока деревня спит, вернуться. Сделаем сюрприз.

Так они и сделали. Васька выгнал трактор из гаража, Тёма и Васька застелили кузов мешками из-под картошки, чтобы не помять стебли. Тёма с трясущимися от волнения руками залез к Ваське в кабину. А Глеб устроился сзади, на мешках.

Дорога до Заречья заняла около часа. Теплицы дяди Пети оказались целым цветущим царством на окраине деревни. Длинные, покрытые мутной пленкой сооружения таили внутри влажную, душную прохладу и ошеломляющий аромат тысяч цветов. Ряды алых, желтых, белых тюльпанов стояли, как солдаты на параде. Дядька Петя, сухощавый мужик с вечно прищуренными от дыма самокрутки глазами, выслушал Глеба, кивнул, что-то пробормотал про «молодых и дураков» и махнул рукой:

– Режь, что надо. Только аккуратней, луковицы не попортите!

Следующий час был похож на святотатство и блаженное безумие одновременно. Они срезали тюльпаны целыми охапками. Стебли хрустели под ножами, тяжелые бутоны пахли пыльцой и весной. Васька, красный от натуги и восторга, таскал связки в кузов, укладывая их с такой нежностью, будто обращался с младенцами. Для Таньки он, смущаясь, выбрал самые пышные, бордовые тюльпаны, и аккуратно, отдельно от всех, положил их на сиденье в кабине.

Кузов трактора постепенно превращался в плавучий сад. Когда тюльпанов стало уже некуда класть, дядька Петя, подсчитав что-то на заскорузлых пальцах, назвал смешную, почти символическую сумму. Тёма, не торгуясь, отсчитал деньги. Это были первые деньги, которые он тратил не на себя, не на развлечения, а на что-то настоящее. И это чувство было странно приятным.

Обратная дорога казалась бесконечной. Тёма боялся, что цветы завянут, что Катя уже проснется, что весь план – глупая, наивная затея. Но когда они, крадучись, как воры, подъехали к Катиному дому, в окнах еще было темно.