Деревенщина

– Наташа моя, – расплылся в улыбке Дима, забирая фотографию из Тёминых рук и убирая на место. – Жена.

– Я даже не знал, что ты женат, – удивился Тёма.

Сколько он себя помнил, Дима всегда был неотъемлемой тенью отца. Когда он успел обзавестись семьей?

– Двадцать пять лет уже вместе, – водитель будто бы услышал Тёмины мысли. – Знаешь, я в девяностых ствол в зубы конкурентам совал, рэкетиром был. Кровь по локти. Думал, так и помру в какой-нибудь подворотне с пулей в животе. А потом увидел ее. Наташку. Она учительницей в школе работала, книжки добрые детям читала. Мир другой, понимаешь? Как с луны свалилась.

Он помолчал, вильнул рулем, чтобы объехать разбитый участок дороги, а затем продолжил.

– Я к ней подкатывал – она меня в шею. Цветы дарил – она их в мусорку. Отец ее меня на порог не пускал – шваброй гонял. Говорил, скотина я конченая, и дочку такому не отдаст. А я… – Дима снова усмехнулся, и в этот раз в усмешке слышалась не горькая ирония, а теплая, живая ностальгия. – А я бегал под ее окнами с гитарой, хотя ни хрена петь не умел. Стихи писал, корявые такие, нескладушки. Но от души! Однажды зимой, в метель, простоял под ее окном всю ночь, просто стоял и смотрел на свет в ее спальне. Утром она вышла, увидела меня, всего замерзшего, как сосульку, и… рассмеялась. Сказала: «Ну и дурак же ты, Дима». А в глазах у нее… в глазах уже не было отвращения. Впервые… И тогда я понял, что есть у меня шанс! Понимаешь?

Тёма слушал, не шелохнувшись. Он никогда не слышал, чтобы Дима говорил так много и о чем-то личном. Обычно он ограничивался односложными предложениями или просто кивал, а тут разоткровенничался…

– Ее отец меня из дома выгнал, когда я пришел свататься. Сказал, через его труп. Я пришел на следующий день. И через день. И через неделю. Пока он не сдался. Не сказал «да». Хотя он и не согласился! Просто плюнул и сказал: «Раз уж ты такой упертый баран…». Двадцать пять лет прошло… И знаешь что? – Дима снял очки и на минутку повернулся к Тёме. Его глаза, обычно скрытые стеклом, оказались ясными, умными и невероятно усталыми. – Каждый день этих двадцати пяти лет я просыпаюсь и думаю – а ведь я мог сдаться тогда. После первого же ее «нет». После первой швабры ее бати. Уехал бы, забился в свою бандитскую нору и прожил бы другую жизнь. Короткую и дерьмовую. А я не сдался. Потому что понял – бывают в жизни вещи, за которые надо бороться до конца. Даже если шансов ноль. Даже если все вокруг говорят, что ты дурак. Даже если болит так, что жить не хочется.

Машина выехала на прямой участок дороги. Впереди виднелся указатель – через пять километров поворот на трассу. На трассу, которая вела в Москву. К старой, пустой, удобной жизни. К жизни, где не было ни боли Катиных глаз, ни горечи Васькиной обиды, ни мудрого взгляда бабушки Шуры. К жизни, где он был сыном бизнесмена Владимира Лимонова, а по факту – пустым местом.

Дима снова надел очки и сосредоточенно уставился на дорогу, а Тёма сидел, и в его голове, опустошенной и выжженной, медленно, как первые капли дождя по раскаленной земле, начали проступать мысли. Не связные, а обрывки. «Стоял под окном… всю ночь… шваброй гонял… двадцать пять лет… не сдался…».

Он смотрел на убегающую назад дорогу, на последние кроны дергачевских берез на горизонте, на широкое пшеничное поле, и вдруг понял одну простую вещь. Он ведь даже не попытался. Не попытался по-настоящему! Он пришел, получил отказ и сломался. Он не стоял под окнами. Не терпел швабры. Он просто… собрал рюкзак.

– Дима, – голос его прозвучал хрипло и неуверенно.

– А? – водитель бросил на него короткий взгляд.

– Разверни машину.

Дима даже не удивился. Он просто плавно притормозил, посмотрел в зеркало заднего вида, и, убедившись, что позади не было машин, развернул тяжелый внедорожник на узкой дороге одним четким движением. Колеса взрыхлили обочину, подняв фонтан пыли.

– Обратно? – уточнил он, уже набирая скорость в обратном направлении.

– Обратно, – твердо сказал Тёма и впервые за последние сутки почувствовал, как в сжатом в кулак сердце что-то дрогнуло, сдвинулось с мертвой точки. Это не была надежда. Еще нет. Это было решение. Решение бороться. Проиграть можно было, только сбежав. А он больше не беглец.