Деревенщина

Глава 36.

Вечером, едва садящееся солнце коснулось макушек тополей на въезде в деревню, на пыльной дороге показался черный «Гелендваген». Он плыл медленно, почти торжественно, поднимая за собой облако рыжей пыли, и остановился у бабушкиной калитки, как черный лаковый гроб на колесах. Из водительской двери вылез Дима. Он был в той же темной рубашке и таких же непроницаемых очках, что и в день, когда привез Тёму сюда.

Тёма сидел на завалинке, у ног его стоял полупустой рюкзак. Он смотрел на машину пустым, усталым взглядом, будто видел не ее, а призрак своего прошлого, явившийся забрать его.

– Готов? – без лишних слов спросил Дима, открывая дверь машины.

– Угу, – буркнул Тёма и поднялся. Ноги были ватными.

Он уже залез была на переднее пассажирское сиденье, но тут дверь дома распахнулась и на крыльце появилась баба Шура.

– Ну и чего удумали, в ночь ехать? – уперла она руки в бока. – Переночуете, а утром поедете! Я ужин приготовила. Давай в дом, Дима.

Дима поскреб пятерной затылок, глянул на экран своего телефона. Связь отсутствовала полностью.

– Так шеф будет волноваться, – развел он руками.

– Не будет, – отмахнулась старушка. – Я сейчас до Тамарки сбегаю, с почты ему позвоню, предупрежу. Отдохнешь с дороги, в баньке попаришься.

– В баньке, это хорошо, – расплылся в улыбке Дима и глянул на Тёму. – С другой стороны, до трассы такое бездорожье. В потемках часа два плестись будем.

Он уверенно толкнул калитку и вошел во двор. Баба Шура ловко подхватила его под локоть, и они оба скрылись в доме, оставив Тёму наедине с внедорожником. Он стиснул зубы от досады, сжал в руках лямки рюкзака. Он не хотел оставаться еще на одну ночь, хотел поскорее убраться отсюда, но спорить с бабушкой и Димой было бесполезно.

Тёма решил, что в дом он заходить не будет. Тяжело было смотреть бабушке в глаза. С тех пор, как он объявил ей о том, что уезжает, между ними словно выросла невидимая стена. Баба Шура ничего не говорила, не осуждала, но было в ее взгляде какое-то немое разочарование, которое он вынести не мог.

Тёма вошел обратно во двор, устало опустился на завалинку, бросив рюкзак к ногам, облокотился на стену дома, и закрыл глаза. Вечернее солнце слепило даже через сомкнутые веки. Голова гудела, тревожные мысли перебивали одна другую.

– Сваливаешь? – услышал Тёма голос Глеба.

Друзья стояли рядом с «Геликом», восхищенно осматривая огромную блестящую машину.

– Сваливаю, – подтвердил Тёма, не поднимая глаз на приятелей.

Улыбка на лице Васьки замерла, сползла, словно талое масло с горячей сковородки.

– Уезжаешь? – переспросил он тупо. – А как же… А Катька? А мы?

– Прости, брат, – Тёма не выдержал его взгляда, полного детского недоумения. – Мне надо.

– Надо… – повторил Васька, и в его голосе впервые зазвучала не ребяческая обида, а взрослая, холодная горечь. – Ну что ж…

Парни вошли во двор, сели рядом с Тёмой на завалинку. Наступила тянущая, гнетущая тишина.

– Ну ты это… Пиши, если что, – Глеб протянул руку, и Тёма почувствовал в этом рукопожатии все: и разочарование, и обиду, и последние остатки дружбы, которые вот-вот оборвутся. – Хотя, там в Москве это уже, наверное, и не принято…

– Я напишу, – попытался возразить Тёма, но слова застряли в горле комом.

– Мы на стройку идем, – перевел тяжелый разговор в другое русло Васька, стараясь разрядить обстановку. – Хочешь с нами?

Тёма ничего не ответил, только отрицательно покачал головой.

Друзья крепко обнялись на прощанье. Слова больше не требовались. Едва Васька и Глеб скрылись в конце улицы, Тёма вскочил и выбежал со двора. Ноги сами понесли его к Катиному дому. Ему нестерпимо захотелось взглянуть на нее в последний раз.

Ее дом стоял в темноте, только в одном окне, в ее комнате, горел тусклый свет. Тёма остановился у калитки, затаив дыхание. Он видел ее силуэт за занавеской – она сидела за столом, подперев голову рукой, и что-то читала. Ему хотелось толкнуть калитку, подбежать к окну, постучать и сказать… Что сказать? «Не выходи за него»? Он уже говорил. «Я остаюсь»? Он уже собирался уезжать. Все слова были произнесены, все шансы – использованы и провалены.

Он простоял так, наверное, с час, превратившись в темный столб у забора, пока свет в окне не погас. Тогда он развернулся и побрел назад, к бабушкиному дому, чувствуя, как с каждым шагом из-под ног уходит земля, а в груди остается лишь ледяная, звенящая пустота.

Когда он вернулся Дима уже спал в машине, развалившись на заднем сиденье. Его густой раскатистый храп разносился по всей округе, будоража соседских дворовых собак. Тёма проскользнул в дом, не раздеваясь, забрался на печку, устроился поудобнее и закрыл глаза, но сон не шел. Перед глазами проплывали лица: Кати – печальные и непреклонные, Васьки – обиженные, бабушки – разочарованные. И его собственное – жалкое, побежденное, пустое.

Утром баба Шура молча сунула ему в руки узелок с едой в дорогу – пирожки, яйца, кусок домашней колбасы. Она не плакала, не причитала. Ее морщинистое лицо было неподвижным, как каменная маска. Только в глазах, глубоко запрятанных в складках век, мелькнуло что-то – не упрек, не разочарование. Сожаление. Сожаление о том, что внук не смог, не дотянул, сломался.

– Возвращайся когда-нибудь, – только и сказала она, крепко, по-мужицки хлопнув его по спине.

– Вернусь, бабуль, – соврал Тёма, потому что знал – не вернется. Не сможет смотреть в глаза ни ей, ни друзьям, ни Кате.

«Гелендваген» плавно тронулся с места. Тёма смотрел в боковое окно, как мимо проплывают знакомые дома, заборы, колодец. Дергачи отдалялись, превращаясь в крошечное пятнышко в зеркале заднего вида, а вместе с ними таяла и его короткая, мучительная, единственная настоящая жизнь.

Когда деревня окончательно скрылась за поворотом, Дима негромко откашлялся и хлопнул Тёму по плечу.

– Правильно сделал, что решил домой вернуться!

Тёма вздрогнул, выдернутый из своих мыслей, сглотнул ком, подкативший к горлу, и кивнул.

Дима, насвистывая, вывернул на грунтовку, за которой уже виднелась трасса. Солнце ослепило, резануло по глазам, заставив парня зажмуриться. Дима тоже поморщился, хотя этот световой удар ему смягчили темные очки. Он опустил козырек, создавая в салоне тень. Из внутреннего кармашка вылетела старая полароидная фотография и опустилась Тёме на колени. Он поднял карточку. На него со снимка смотрела миловидная молодая женщина с серьезными, умными глазами.