Деревенщина

Работа была тяжелой, монотонной и физически изматывающей. Глеб оказался прав – именно это сейчас нужно было Тёме. Лопата вгрызалась в землю, корни крапивы с хрустом выворачивались наружу, пот заливал глаза. С каждым взмахом, с каждым вырванным пучком сорняков тупая боль в груди будто немного отпускала, уступая место боли в мышцах. Он не думал. Он просто долбил землю, сносил заборы из прошлогоднего бурьяна, сгребал мусор.

Васька работал рядом, и на его лице попеременно сменялись выражения: то сосредоточенная гримаса, то опять эта дурацкая, счастливая улыбка, которую он тут же прятал, бросая виноватые взгляды на Тёму.

К ночи они расчистили приличный кусок. Руки были в ссадинах и ожогах от крапивы, спина гудела, но на душе у Тёмы стало чуть тише. Не легче, нет. Пустота никуда не делась. Но появилась какая-то онемевшая, усталая ясность.

Когда они, засыпанные пылью и прилипшими листьями, шли обратно, Васька снова не выдержал.

– Ребята, спасибо. Вы мне... вы не представляете. Я ведь один бы не справился. А теперь... теперь у меня будет дом. И семья. Настоящая!

Тёма молча кивнул. Он смотрел на счастливого друга и чувствовал себя последним подлецом. Он создал эту иллюзию. Он купил для Васьки этот хрупкий мыльный пузырь счастья, который рано или поздно лопнет, причинив тому невыносимую боль. И от этого осознания на душе стало так гадко, что захотелось сорваться и бежать, пока в легких не кончится воздух.

Вернувшись домой, он не стал ужинать. Поднялся на печь, но сон не шел. В голове, очищенной физическим трудом, снова застучал тот же неумолимый метроном: «Бежать. Надо бежать». Здесь он все только портит. Здесь он – чужой, лишний, несущий боль и обман.

Утром, едва рассвело, он тихо собрал рюкзак. Баба Шура молча наблюдала, стоя в дверях кухни, со скрещенными на груди руками.

– Все, бабуль. Я не могу больше. Прости! – прошептал он, поднимая на бабушку взгляд полный боли.

– Ничего мне прощать тебе, внучек. Ты взрослый. Сам решаешь, – ее голос звучал устало и без упрека. – Только помни – бегством правды не избежать. Она тебя везде найдет.

– Пусть ищет, – буркнул Тёма, отмахнувшись, и вышел из дома.

На деревенской площади было безлюдно, но он все равно крался, озираясь по сторонам, словно вор. Он вошел в здание почтового отделения, достал из кармана смятую купюру и положил перед тетей Тамарой на прилавок.

– В Москву, – коротко распорядился он.

– Проходи в кабинку! – кивнула почтальонша и тут же включила для него набор номера.

Процедура была уже знакомой. Кабинка, гудки. Отец взял трубку почти сразу, словно ждал его звонка.

– Пап, это я.

– Артём? Что-то случилось?

– Всё нормально. Я... Я готов вернуться. Если твое предложение еще в силе.

В трубке повисла пауза, а затем раздался тихий, облегченный выдох отца.

– Я пришлю за тобой Диму, – пообещал старший Лимонов и отключился, не прощаясь.

Тёма вышел, сел на ступеньки старого деревянного крыльца и уставился на пустую пыльную дорогу, словно прямо сейчас ожидал увидеть там черный «Гелендваген», который увезет его обратно. Обратно в ту жизнь, где он теперь навсегда останется человеком, который сбежал. Сбежал от правды, от боли, от друзей, которых обманул, и от любви, которую потерял, даже не успев по-настоящему познать.