Деревенщина

Глава 34.

В Дергачи парни вернулись глубоко за полдень. Васька тормознул трактор у калитки, Тёма спрыгнул на траву, развернулся и в знак прощания поднял вверх руку. Он смотрел на довольное лицо приятеля, который сегодня вечером собирался совершить очень серьезный в жизни шаг – сделать предложение девушке, которую любил со школьной скамьи. Васька помахал ему в ответ. Трактор выплюнул в воздух клубы черного дыма и попыхтел по дороге, оставив после себя запах солярки да легкую вибрацию под ногами. Тёма сжал в кармане бархатный мешочек с подвеской. Он казался то невесомым, то невероятно тяжелым, как и решение, зревшее в голове парня.

Артём понимал, что этот подарок, который он купил для Кати, был не просто побрякушкой, дешевым украшением. Это был символ его к ней чувств, которые крепли в его сердце с каждым днем. Сначала они были тонкими, едва осязаемыми, такими, что их и распознать-то было невозможно. Но образ Кати так плотно засел в Тёминой голове, что теперь невозможность быть рядом отдавалась почти физической болью. Он хотел быть с ней. И он был в этом уверен. К чему тогда все эти колебания? Что его останавливало? Может страх быть отвергнутым? Страх, неведомый ему ранее…

Он не пошел домой, не стал откладывать или придумывать отговорки. Набравшись решимости, которой научили его и бабушка, и этот трудный разговор с отцом, Тёма направился к Катиному дому. По дороге сердце колотилось где-то в горле, а в голове строились и рушились фразы. «Кать, я…», «Послушай, я купил…», «Я больше не тот…».

Двор был пуст. Тёма постучал в дверь дома, но ответа не последовало. Тогда он, уже по привычке, обошел дом и заглянул в сад. И увидел ее. Катя сидела на той самой скамейке под яблоней, где всего несколько дней назад смеялась со Славкой. Сегодня она была одна. На коленях у нее лежала раскрытая книга, но она не читала, а задумчиво смотрела куда-то вдаль, в сторону реки.

– Кать? – окликнул Тёма тихо, не решаясь нарушить ее уединение.

Она вздрогнула и обернулась. Увидев его, на лице мелькнула сложная, нечитаемая эмоция – не радость, не злость, а что-то глубоко печальное.

– Тёма. Привет, – голос ее звучал ровно, но без привычной теплоты.

– Можно? – он кивнул на свободное место рядом.

Катя молча подвинулась. Он сел, чувствуя, как колени подкашиваются. Нужно было начинать. Сейчас или никогда.

– Я… я хотел тебе кое-что сказать. И еще вот… – он вытащил из кармана бархатный мешочек и, не глядя, протянул ей. Ладонь была влажной.

Катя взяла его с удивлением, развязала шелковый шнурок и высыпала на свою ладонь серебряное сердечко. Оно сверкнуло на солнце, и крошечный хрусталик бросил радужный блик на ее кожу.

– Это… красиво, – прошептала она, и в ее глазах на мгновение вспыхнул тот самый свет, которого он так ждал. Но почти сразу же он погас, уступив место той же грустной сдержанности. – Спасибо, Тём.

– Кать, я… – он сделал глубокий вдох, собираясь с духом. – Я знаю, что облажался. По полной. Я был ослом, сволочью, кем угодно. Но я больше не тот. Я прошу… прошу дать мне второй шанс. Один. Всего один. Я докажу…

– Тёма, – она перебила его, и в ее голосе прозвучала непрошибаемая твердость. – Ты опоздал.

Он замер, не понимая.

– Вчера… – Катя опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях. И тут он увидел. На безымянном пальце ее левой руки лежало тоненькое золотое колечко с крохотным камешком. Оно было так непривычно, так чуждо на ее руке… И как только он сразу его не приметил?

Внутри у Тёмы все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.

– Слава сделал мне предложение. И я согласилась, – тихо, но четко произнесла она.

Он не мог отвести взгляд от этого кольца. Оно было словно ошейник, приковывающий ее к другой жизни. К жизни без него. И в этом молчаливом ужасе он вдруг заметил другое – не радость или гордость в ее глазах, а глубокое, бездонное сожаление.

– Ты… любишь его? – сорвался у него хриплый вопрос, самый главный и самый страшный.

Катя долго молчала, глядя куда-то поверх его плеча.

– Он… добрый, веселый… надежный. Он будет хорошим мужем и отцом. Он здесь. Он свой. С ним все просто и понятно, – наконец сказала она, и каждое слово било Тёму, как молот.

– В отличие от меня… – протянул Артём.

– В отличие от тебя, – согласилась Катя.

– Но ты его любишь? – настаивал Тёма, ловя ее взгляд, пытаясь найти в нем хоть маленькую искру, хоть какое-то подтверждение того, что у Кати остались к нему хоть какие-то чувства.

Она посмотрела на него прямо, и он заметил в ее глазах слезы.

– Я любила тебя, Тём. Всю жизнь, с самого детства. Вспоминала каждое лето. Ждала, что ты вернешься. Хранила эту… эту глупую девичью надежду. Но ты… ты всегда был как звезда. Яркий, красивый, но недосягаемый. Ты приезжал из другого мира, а потом уезжал в него обратно. Я не понимаю, как с тобой быть. Ты непонятный. Ты непредсказуемый. Ты… слишком много боли принес.

– Я изменился! Я здесь! Я хочу быть с тобой! – в отчаянии почти крикнул он, хватая ее за руку. Кольцо впилось ему в ладонь холодным металлом.

– Надолго ли? – она вырвала руку, и голос ее задрожал. – Скоро твоя «ссылка» закончится. Твой отец простит тебя, позовет обратно. И ты уедешь. В свою Москву, к своим клубам, к своей обычной жизни. А я останусь здесь. С разбитым сердцем и горькими воспоминаниями. Нет, Тёма. Я не хочу так. Я не хочу быть твоей деревенской забавой или летним приключением.

– Ты для меня не забава! – его голос сорвался. – Ты… ты все. Я это только сейчас понял!

– А я поняла, что не могу рисковать, – Катя встала, ее фигура была хрупкой, но полной решимости. Она сжала в кулаке подвеску, будто хотела вдавить ее себе в ладонь. – Прости. И… уйди, пожалуйста. Не делай мне еще больнее. Я все для себя решила. Уходи.

Последние слова прозвучали как приговор. Тёма видел, как слезы, наконец, покатились по ее щекам, но она не вытирала их, гордо глядя на него сквозь эту водяную пелену.

Он не нашел больше ни слов, ни сил. Все, что он лелеял в своей душе последние несколько дней – надежда, решимость, новая жизнь – рухнуло в одно мгновение, раздавленное тонким ободком золотого кольца.

Он развернулся и почти побежал, спотыкаясь, не разбирая дороги. Он бежал от этого сада, от ее слов, от ее слез, от собственного непоправимого опоздания. В ушах гудело, в глазах стояла белая пелена отчаяния. Он снова проиграл. И на этот раз проиграл самое главное.