Страница 38 из 61
Схватив простынь, которая валялась на полу, я принялась со всей силы тянуть её, чтобы порвать, желая причинить себе физическую боль, чтобы заглушить внутреннюю агонию. Шёлк треснул с сухим звуком, образуя длинную, рваную дыру, и я ощутила дикое, первобытное удовлетворение от этого разрушения. Смертные, что не имели моей силы, сошли бы с ума, увидев, с какой неконтролируемой мощью я это сделала. Схватившись за край письменного стола, который был сделан из цельного куска живой коры, я одним движением перевернула его, подняв такой грохот, что, кажется, прислуги отскочили от двери моей спальни, словно рыбки в пруду от упавшего камня.
Грохот. Освобождение.
Ярость иссякла так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь опустошение. Опустившись на колени посреди этого хаоса, среди обломков моей маленькой, устроенной жизни, я тихо завыла.
Я прижимала кисти к саднящей груди, чувствуя, как сердце разрывается от невыносимой боли, которую не мог заглушить даже этот физический гнев. Это было не просто горе, это был страх, что больше никогда не смогу обнять отца, что я не приду в его покои утром, чтобы получить «совет дня», и что он больше никогда не поцелует и не научит меня ничему новому, пока в моих руках будет оружие или книга. Они забрал все мои якоря.
Дверь тихо отворилась. Я не сразу заметила его, погружённая в своё отчаяние, но почувствовала тень, упавшую рядом.
Это был Сейфи.
Прошмыгнув внутрь с невероятной осторожностью, он тут же запер проход на засов. Его рыжая макушка метнулась к моей, и он, не говоря ни слова, кинулся на пол рядом со мной. Он сгрёб меня в охапку, пока я, мучаясь в своих рыданиях, хватала его за рубаху, пряча слёзы в его груди, впитывая запах его человеческой, тёплой кожи и надёжности, которой мне так не хватало.
– Тише, леди, тише, – шептал он, его голос был глухим и сострадательным, – Всё будет хорошо. Я здесь.
Мои рыдания были судорожными, неконтролируемыми. Я цеплялась за него, как за последний спасательный круг, чувствуя, как его тонкие руки обнимают меня, защищая от всего мира, от лжи Короля, от холодности Эрины, от разгромленной комнаты, которая была символом краха моей жизни.
– Он… он ушёл, Сейфи, – прохрипела я, – Они забрали его. Он сказал мне “прощай”. Я больше никогда его не увижу!
– Шшш, я знаю, знаю, – он качал меня, как ребёнка, его собственное лицо было мокрым от слёз. – Мы найдём способ. Мы что-нибудь придумаем. Ты не одна.
Его присутствие, его искренняя, человеческая боль, которая не знала придворного этикета и притворства, была единственным, что удерживало меня от полного падения в бездну. Он не пытался вразумить меня или напомнить о долге, он просто делил мою боль, и это было важнее любой магии или королевского слова. Он был рядом.
– Он был моей единственной семьёй, – я захлебывалась слезами, – Моим учителем, моим защитником. Как я теперь буду без него?
Без его мудрости.
Сейфи крепче прижал меня к себе. Он знал, что моя жизнь была устроена вокруг Юстейла, что вся моя сила и уверенность исходили от его спокойствия и его советов.
Слёзы, смешанные с усталостью и шоком, наконец, начали брать своё. Ярость, вызванная эмоциональным выбросом, полностью истощила меня, и я чувствовала, как моё тело становится невероятно тяжёлым, словно свинцовым, отпуская напряжение. Мои веки стали невыносимо давить. Я в последний раз всхлипнула, вдыхая его запах — запах порошка, трав и королевской кухни, который всегда был для меня символом чего-то настоящего, не принадлежащего этому лживому Двору.
Моё дыхание стало ровнее. Я почувствовала, как сознание проваливается в густой, тёмный сон, отключаясь от ужаса.
Я уснула.
Сейфи осторожно, словно боясь разбудить меня, поднял моё обмякшее тело с холодного пола. Его слёзы капали на мои волосы, но он не издавал ни звука, лишь его плечи подрагивали от сдерживаемого горя. Он оглядел разгромленную комнату, увидел порванные простыни, перевёрнутый стол, но сейчас его заботила только я. Пройдя через хаос, он аккуратно уложил меня в растерзанную постель, бережно укрыв меня лоскутами шёлка, которые ещё оставались целыми.
Я спала, не чувствуя боли, не видя кошмаров, только тяжёлое, свинцовое забвение. Сейфи тихо стоял у изголовья, его рука осторожно гладила мои волосы.
Он плакал бесшумно.
– Спи, Лима. Я буду здесь сколько смогу.
Глава 9
Пробуждение было резким и болезненным. Ужасная головная боль пульсировала в висках, словно сотня маленьких молоточков била по черепу, напоминая о слезах и крике, вырвавшемся вчера вечером, когда мир вокруг рухнул. Я открыла глаза, и первое, что увидела, был беспорядок. Перевернутый стол, разорванные простыни, пергаменты, валяющиеся в пыли – наглая демонстрация их власти над моей жизнью, над моим единственным убежищем, которое они осквернили в поисках чего-то, что отец, по их мнению, спрятал здесь. Меня сковал страх, но в то же время и холодная, отчаянная решимость.
Я медленно поднялась с постели, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения, словно мое тело было набито свинцом. Небо было темным. Ночь еще не закончилась. Это был мой единственный шанс, крошечное окно возможностей перед рассветом, когда толпы зевак соберутся на площади, чтобы увидеть казнь моего отца, и я должна была его использовать.
Я должна была увидеть его.
Я быстро нашла в своем гардеробе старые, поношенные темные штаны и свободную рубаху — одежду, которую я на всякий случай одолжила у Сейфи, когда мне нужно было для моих шалостей, и которая была идеальна для того, чтобы слиться с тенями и не быть замеченной в служебных дромосах. Переодевшись, я стянула свои длинные, серебристые волосы в тугую, высокую шишку, стараясь сделать прическу максимально незаметной, и натянула поверх всего темный платок, который едва прикрывал мои рога, но скрывал предательски яркий цвет волос.
Прислушавшись к звукам за пределами спальни, я удостоверилась, что коридоры пусты, и тихо, как тень, вышла наружу. Я сразу направилась к ближайшему служебному коридору, который был лабиринтом, известным только слугам и, конечно, моему вездесущему отцу, который научил меня пользоваться ими, чтобы всегда быть в курсе всего.