Страница 5 из 42
Глава 4
Елена
Ноги еле несли меня к дому. Я устала. Очень устала. Моя смена закончилась уже давно, но уйти я не могла — слишком много раненых. И… он. Я должна ему помочь, и я сделала все, что могла. Дальше уже дело было за лекарской магией Слуда и за магией самого дракона.
Раньше я бы не ушла от Дана ни за что на свете, но сейчас… Он больше не главный человек в моей жизни. Он… он никто. Никто! Никто, на кого я тратила все свои силы.
Как только раненые получили помощь, Слуд отпустил меня домой. Сделал он это вовсе не по доброте душевной, а потому что знал: я не выдержу больше. У меня не так много магии, как у него. Он — целитель с сильным потенциалом, и, несмотря на скверный характер, я могла сказать, что этой деревушке повезло иметь столь сильного лекаря.
Я же… я была берегиней. Когда-то я обладала сильнейшей магией, и любой лекарь был мне не чета. Но теперь… Я уехала слишком далеко от источника. Так далеко, что никто и не догадывался, что я берегиня. Даже Слуд… Он видел мою ауру, но списывал на далекие корни, от которых мне и досталась такая кроха магии.
Я сильно ослабела, ведь моя магия подпитывалась из родового озера, в нем сосредоточен источник сил любой берегини. Часто наши источники оказывались за чертой, в Черни. Чернь… Тайга… Навь… Огромный лес, от которого люди спасались границей, усеянной обережными знаками. Навь была полна нечисти: утопцев, упырей, болотниц, русалок — тех, для кого люди были лишь пищей да развлечением. Поэтому для людей было важно, чтобы границы были сохранены.
Но берегини — не совсем люди. Мы обладали магией, которой нечисть боялась. Наша кровь была основой для тех самых обережных символов, что легли в основу первых защитных рубежей. Мы селились вблизи границ, чтобы помогать людям и быть ближе к своим источникам, не боясь близости Черни.
Но мой источник теперь был далеко. Слишком далеко… До него не дотягивался ни единый ручеек. Именно поэтому моя магия гасла, остались лишь жалкие крохи, которых хватило бы разве что на отвары да легкие раны. А я трачу их на него…
Подумать только!
Когда я узнала, что у Дана есть жена… официальная жена, которой он писал письма, клялся в любви, обещал вернуться… Я не знала, что мне делать. Больше всего я тогда боялась увидеть его. Боялась, что он уговорит меня остаться его… любовницей? Интрижкой? Наверное, нет. Больше всего я боялась, что он отберет у меня ребенка.
Подумать только: мой единственный, возлюбленный, тот, кого я считала мужем… теперь стал главной опасностью в моей жизни. Разве есть человек настолько жестокий, чтобы разделить мать и сына?
Данияр казался мне совсем другим. Он был для меня храбрым, добрым, воплощением мужества и благородства, но… я его не знала. Я совсем его не знала. Я видела то, что хотела видеть, не обращала внимания ни на что. Не задавала ему вопросов. Он мало говорил о семье, говорил, что эти раны слишком глубоки. Он совсем ничего не рассказывал о жизни в столице и только повторял, что у него ничего нет, кроме меня.
А я, дура, верила.
Верила в то, что у генерала-дракона ничего там нет. Ну какая идиотка… Драконы всегда были богаты, всегда считались знатью, пользовались уважением короны. Ну конечно же, в столице у него была своя жизнь. Он уезжал на службу — я ждала. Он говорил, что у него ничего нет — я верила.
О, милостивая Лада, ну какая же я была наивная.
Наконец я дошла до дома и постучала в дверь. Мне открыла бабаня. Она выглядела обеспокоенной и бледной.
— Батюшки светлые, Лелечка, что же так долго?! Как же я испугалась…
— Бабань, все хорошо.
Мою бабушку звали Анной, но с детства еще в письмах я называла ее бабаней. Она была бабушкой по отцу. Моя мама была берегиней, а папа… Папа был лекарем. Он был первым магически одаренным человеком в роду бабани. И по ее словам, он любил повторять, что магия досталась ему не просто так. Богиня его отметила, чтобы он мог помогать людям. Бабаня говорила, что у него было храброе и доброе сердце.
Я плохо помнила своих родителей — они погибли, когда я была малышкой. Погибли, спасая людей, когда был сильный прорыв.
Меня воспитала бабушка со стороны мамы, баба Алена, она тоже была берегиней. Именно она с детства рассказывала мне о любви моих родителей. Я просила рассказывать ее об этом из раза в раз вместо сказаний да былин, ведь для меня их любовь была красивее и сказочнее.
— Ох, Лелечка, — вздыхала она, укладывая меня спать, — твоя матушка такой своевольной росла… Красавица была — писаная, берегиня… Волосы — золотом отливали, как у тебя, глаза — как весенняя зелень. Женихи к ней табунами ходили, и богатые, и знатные, и сильные. А она ни на кого и не глядела. Бывало, скажет мне: «Маменька, не выйду я замуж никогда. Ну нет в моем сердце никого, не откликается никто. Пусто там».
Я уж ей и говорю: «Доченька, да присмотрись ты получше, сколько молодцев вокруг». А она только головой качает:
— Молодцев много, да не чувствую я к ним ничего. Разные мы с ними. Вокруг меня все воины: храбрые, сильные, а видят во мне только слабую женщину, которую защищать надо. Ниже себя считают, хоть и кланяются. А деревенские мужики так вообще, как на божество с магией смотрят, а не на живого человека. Я для них или страх, или диво. А замуж нужно за того, с кем сердце твое бьется в один ритм. За равного. За того, кто по духу мне под стать. Кто не побоится встать рядом.
Бабушка гладила меня по волосам и продолжала:
— А потом… потом случился большой прорыв. Такая тварь полезла — страшно вспомнить. Раненых — тьма-тьмущая. И твоя матушка бросилась туда, помогать, раненых вытаскивать. А среди тех, кто пришел на подмогу, был твой отец. Тогда прорывы делом частым были да страшным, даже страшнее, чем сейчас. А отец твой приехал именно для того, чтобы людям в самое страшное время помогать. Там, у границы, они и встретились. Ее ранили, Лелечка, тяжело ранили. А он ее вытащил из-под самой смерти. Вынес на руках. Он ее и исцелил.