Страница 32 из 42
Я пытался говорить с Миланой, но она словно не слышала меня. Она твердила о высшем свете и о том, что скоро станет беременна и «выпадет» из него. В конце концов, убеждала она, она старается ради будущего нашего ребенка, его положения в обществе…
Нашего ребенка… Я так мечтал о нем. Но он не появлялся. У нас не получалось.
Единственным утешением для меня дома стал отец. Мы ездили на рыбалку, стреляли из лука по мишеням и просто разговаривали обо всем — в том числе и о фронте.
Озеро в тот день было спокойным. Туман только начинал подниматься над водой, и поплавок едва заметно подрагивал в неподвижной глади. Мы сидели рядом, молчали, и это молчание не давило — оно лечило. Я смотрел, как отец неторопливо насаживает наживку, и впервые за долгое время чувствовал, что могу дышать полной грудью.
— Ты бледный. Плохо спишь? — спросил он, не глядя на меня.
— Кошмары снятся, — честно ответил я.
— Фронт ломает людей, Дан, — вздохнул отец.
Я тогда ничего не сказал, просто кивнул. Он не только ломает — он забирает их навсегда. Только их лица, их голоса навсегда остаются в памяти… и в кошмарах.
— Я подписал контракт на второй срок, — сказал я, пока отец спокойно наматывал удилище. Я посмотрел на него: он застыл, а после тяжело выдохнул.
— Дан, ты ведь… — начал он, но осекся, собираясь с мыслями. — Здесь много чем можно заработать. Если хоть немного экономить…
— Дело не в этом, — вздохнул я, следя за своим поплавком, который по-прежнему неподвижно замер в темной воде. — Мне здесь… Я не могу себя здесь найти. Снятся кошмары. Я мешаю Милане спать. И… ребенок… Если бы она забеременела, я бы остался. Но сейчас начнется бальный сезон, все эти встречи. Я хочу уехать. Там ребята, им сложно. Там я нужен.
— Вы с Миланой проверялись у лекаря? — спросил отец.
— Да, — честно ответил я. — Мы здоровы. Лекарь сказал, такое бывает. Просто… иногда нужно больше времени.
Помню, как на следующее утро зашел к Милане в спальню, а она сидела бледная, на кровати. Я тогда так испугался. А оказалось…
Не знаю, что помогло… Знахари, лекари, Боги наконец услышали… но Милана была беременна.
Я был так счастлив, что не помнил сам себя, что не заметил, как моя супруга вовсе не выглядела счастливой.
Был еще один человек, который ждал этого дня даже больше, чем я. Мой отец.
Я не стал ждать. Оседлал лошадь и лично направился к нему — сообщить эту новость.
Когда я приехал, отец был во дворе: кормил уток в пруду. Завидев меня, он побледнел.
— Светлая богиня Лада, Данияр… Что… Что-то случилось? — голос его дрогнул.
Я буквально соскочил с лошади, сгреб отца в охапку и засмеялся. Мне кажется, так искренне, с такой радостью я еще никогда не смеялся.
— Данияр…
— Ты станешь дедом! Слышишь? Станешь дедом!
Я хлопнул отца по плечу. Он застыл. А после… после он заплакал.
— Папа…
Он закрыл лицо руками. Грудь его тряслась.
— Отец…
— Я рад, Данияр. — Он поднял на меня глаза, полные слез. — Я так рад.
А потом прижал меня к себе. Он плакал, а я обнимал его.
Он стал… таким худым. Слабее. Более эмоциональным. Он стал… старым.
Все эти годы службы я как будто не замечал, что вся его голова стала белой, а на теле не осталось местечка без морщин.
И когда это только успело произойти?
Отец отстранился, ударил меня по плечу — по-своему, по-мужски, но совсем легко.
— Горжусь тобой, сын. Горжусь, — сказал он, а я выдавил улыбку. — Пойдем выпьем ромашкового сбору за это дело.
— Ты хромаешь, — заметил я, когда он подался вперед. — Ты показывался лекарю?..
— Если бы не показывался. Думаешь, предложил бы тебе отвар из ромашек? Нет, Дан. Если б не лекарь… предложил бы что-то поинтереснее.
Несмотря на шутливый тон отца, в груди разливалось беспокойство. Он не писал мне, что испытывает трудности с ходьбой.
— И что лекарь сказал? Ты ведь знаешь, я могу оплатить тебе лучших…
— Я здоров, Дан. Полностью здоров! — отмахнулся отец. — Лекарь новые кости мне не сделает. И вообще, что мы обо мне? Внук у меня скоро родится! Это же самая потрясающая новость, Данияр! Самая потрясающая.
Признаться, я давно не навещал отца. Обычно он приезжал ко мне сам. Войти в дом, где я не был много лет, оказалось странно.
Та же лестница, те же картины, тот же пол… Но все было… старым. Нет, чистым, но… чувствовалось, как много лет прошло.
В гостиной, куда мы вошли с отцом, вся стена, раньше увешанная его трофеями, стала… другой. Теперь на ней висели портреты.
Там был я, Милана и, конечно же, мама.
— Правда, она у меня красавица? — тихо спросил отец.
— Я… не помню этот портрет. — Я подошел ближе.
Мама там была… другой. Не такой, как на парадных портретах. В белом платье, распущенные волосы, и она улыбалась. Даже не так — она смеялась.
— Это я нарисовал.
— Ты? — удивился я.
Отец кивнул:
— Такой она мне снилась. Скоро мы уже будем вместе.
Я нахмурился — эти слова мне не понравились.
— Обещай не торопиться, — привычно сказал я, хотя в горле встал ком.
Отец только махнул рукой.
— Ты больше не поедешь на фронт?
— Поеду, — вздохнул я. — Знаешь же: перед увольнением обязан отслужить последний срок.
Отец покачал головой. Снова посмотрел на маму — и в этот момент его лицо стало добрее, светлее.
— Когда девочка родится — назови ее как… маму. Александрой. — Он произнес это твердо.
Я кивнул.
— А если мальчик — назову его Тимофеем, как тебя.
Отец хмыкнул.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Мне твоя мама говорила. Что мальчика ты назовешь в честь меня, а девочку… — Он запнулся, усмехнулся чему-то своему. — У тебя еще будет девочка, Данияр. Назови ее в честь мамы. Нам будет приятно.
— Пап, ты плохо себя чувствуешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Отец только улыбнулся:
— Я прекрасно себя чувствую, Данияр. Просто у всех приходит время. И мое скоро придет.
— Отец…
— Не переживай, — тут же сказал он. — Перед тем как уйти, она мне скажет. И у тебя будет несколько дней, чтобы… попрощаться.
— Давай без прощаний, пожалуйста. — Я сжал его плечо. — У тебя внук скоро будет! Я перестану служить. Знаешь, ты наверное грустишь, потому что живешь один. Давай… давай к нам. Когда я вернусь, отец, переезжай к нам. Будешь помогать нам с Миланой с… Тимофеем. Давай?