Страница 31 из 42
Но вскоре я адаптировался. Ребята оказались простыми и добрыми. Я научился видеть разное в людях, понял: не все, кто не похож на меня или отца, плохие. Просто все мы разные. Но при этом я видел их отвагу в сражениях, понимал, что их грубые шутки — лишь способ избавиться от страха. И, наверное, сам стал таким же… где-то с глупыми шутками и безрассудством, но движимый той же целью — защитить родных и близких.
Так прошел целый год. Полный писем от отца и… редких от Миланы. Она писала разве что раз в месяц, и я знал причину: строгий отец не одобрил бы переписку с мужчиной. Но даже те редкие письма я хранил. Особенно после прорывов нечисти в стены академии, когда многие получали ранения, я искал утешения именно в письмах. Открывал все, что Милана написала для меня, и перечитывал. И я знал… Милана писала, что хранит мои письма тоже.
Я приехал ровно в день ее дебюта. Помню, как отец хлопнул меня по плечу:
— Теперь ты не просто мальчишка, а настоящий мужчина, Дан. Мужчина, которым я и твоя матушка гордимся.
Эти слова были для меня по-настоящему дороги.
Я помню, с каким волнением готовился к балу. Это был очень важный бал — я увижу Милану спустя целый год после расставания.
Огромные люстры, фуршеты, красивая музыка… Вокруг — красивейшие девушки, бросавшие на меня взгляды. Отец не пошел — он все еще не посещал балы после смерти мамы. Но меня отпустил. Да и я уже был взрослым.
И вот дебют. Девушки начали выходить, и я увидел… ее. Она была другой. Самой красивой. Самой нежной. Для меня она светилась среди всех…
Я вспомнил ее слова, когда мы были детьми: «Я нравлюсь тебе?» — и мне захотелось закричать: «Да!» Не просто нравится — я был влюблен. Я так скучал… Вся эта детская дружба, детская влюбленность выросли, как мне тогда показалось, в крепкое взрослое чувство.
Мы встретились глазами, и я понял: мир уже не будет прежним.
А когда я впервые закружил ее в танце…
Все было быстро. Я увел самую красивую девушку с бала, попросил ее руки… Я клянусь, я так волновался. Помню строгий взгляд Горана и чувство счастья, окрыления, когда получил согласие.
Наконец мы с Миланой стали мужем и женой. Все это было совершенным, потрясающим — вся наша история, как прекрасно прописанная книга… И эта самая книга оказалась не более чем придуманной мной же сказкой.
Я узнал себя намного лучше, прослужив в академии. Познакомился с разными людьми, участвовал в битвах. А Милана…
Она себя не знала. Наверное, в этом и была проблема.
Но первое время мы были очень счастливы. И только Горан омрачал наше счастье.
Он частенько приезжал к нам и… критиковал Милану. Он высказывал ей о плохом вкусе к одежде, о слишком уж ярко нанесенных румянах и даже о том, что она громко смеется.
Я всегда подчеркивал, что мне нравится в Милане все: и румяна, и наряды. Но градус напряжения нарастал.
Однажды я приехал домой и услышал крик. Я тут же поднялся в комнату Миланы и увидел, как она плачет, а Горан стоит и что-то ей начитывает.
Это была последняя капля.
— Вы отец моей жены, друг моего отца, только поэтому я до сих пор говорю с вами. Но отныне я не намерен терпеть такое отношение к моей жене. Она под моей опекой, и я хочу, чтобы вы либо поняли, какое она сокровище, либо… не приезжали, чтобы не расстраивать ее.
Помню взгляд Горана, он хмыкнул и покачал головой. Я ожидал скандала, но Горан был спокоен.
— Сокровище лучше хранить в сокровищнице, Данияр. А разбросанные бриллианты быстро подбирают самые падкие. Но я надеюсь… Надеюсь, что вы будете счастливы. Умываю руки.
После этого разговора он перестал к нам приезжать. Дальнейшие новости я узнавал от отца.
Больше всего я боялся, что это принесет боль Милане. Но… наоборот, теперь, когда Горан не приезжал, она ожила. Она стала светиться еще ярче.
Я любил ее. Любил ее смех, голубые глаза, ее спонтанные идеи.
Я старался дать ей все, что она пожелает. Ведь понимал, как много она была лишена, но… оказалось, что финансово дать все, что желает Милана, я не могу.
Я был молодым неопытным мальчишкой девятнадцати лет, сыном ветерана в отставке и отставным курсантом. Деньги, которые у меня были, очень быстро начали заканчиваться.
Тогда я принял решение уйти на фронт.
Отец не одобрил, но и против не пошел — сказал, я уже мужчина и могу принимать решения сам. Он лишь произнес слова, которые навсегда остались в моей памяти.
— Данияр, не подумай, я люблю Милану как родную, но… Кажется, она тратит слишком много. Наши земли не окупают таких трат. Но… они могут окупить хорошую спокойную жизнь с парой балов за год. Неужели эти танцульки стоят… того, чтобы ты уходил на фронт?
— Я не хочу ее ни в чем ущемлять, — ответил я. — Моя обязанность как мужчины — обеспечить ей жизнь, о которой она мечтает. Разве не так?
Отец покачал головой:
— Сынок, брак — это забота мужчины о жене. Но мне иногда кажется, что Милана забывает: это еще и забота жены о муже. Вы ведь любите друг друга? Если любите — все эти балы, платья, приемы… всего лишь пыль. Главное, что вы есть друг у друга. Понимаешь?
Мне не понравились эти слова. Они врезались в сердце, оставили неприятный осадок. Но я был слишком молод, чтобы их осознать. Мы слишком поздно понимаем, что родители были правы. Зачастую — когда сказать об этом уже некому.
Фронт оказался для меня испытанием. Я увидел ту изнанку жизни, какой не видел даже в Академии: смерть, боль, отчаяние — все то, о чем отец когда-то молчал. Все то, что оказалось куда страшнее учебных полигонов, где нас оберегали наставники. Теперь я был тем, кто должен оберегать других.
Драконов было мало. Но именно мы могли отражать самые страшные атаки, именно мы сводили количество жертв к минимуму. На мои плечи легла огромная ответственность — раньше я даже представить не мог, что смогу потянуть такую ношу.
После первого срока службы я вернулся домой. Но это был уже не я.
— Ты стал каким-то очень молчаливым, Данияр. Неужели тебе не весело? Тебе не нравится? — спросила Милана на балу в честь моего возвращения. — Я ведь старалась…
— Мне нравится. Спасибо, — ответил я, стараясь выдавить из себя хотя бы подобие счастья. Получалось плохо.
Я и раньше не особо любил громкие гулянки, но когда-то старался участвовать в них ради Миланы. Теперь же балы стали для меня пыткой. Вся эта болтовня казалась фальшивой, резкие звуки заставляли меня вздрагивать и искать взглядом выход, а бесконечные вопросы рвали на куски и без того хрупкое спокойствие.