Страница 30 из 42
Глава 29
Данияр
Моя матушка скончалась, когда я был совсем ребенком. Причиной стала навья болезнь. Лекарь не успел изготовить необходимый отвар, и матушка… матушка просто сгорела в лихорадке.
Я плохо помнил ее. Помнил лишь добрые глаза да нежный голос. Но этого хватило, чтобы всю жизнь скучать по ней.
Наш дом, где всегда пахло цветами, выпечкой и духами дорогих гостей, погрузился в траур. Он стал безликим. Серым и пустым. Прямо как глаза моего отца.
Он винил себя в смерти матери. Винил, что его не оказалось рядом, когда она умирала… Он воевал. Защищал людей от нечисти. Но не сумел защитить свою жену.
Отец полностью оставил службу. Все свое время он решил посвятить мне. И это не просто слова. Он старался восполнить для меня то, что восполнить невозможно. Пытался быть для меня и строгим отцом, и дать нежность матери.
Отец сам обучал меня. Учил арифметике, чтению, правописанию. Учил драться и контролировать дракона. Учил этикету, магическим приемам, игре в шахматы. Он учил меня всему, что знал сам.
Я был поздним ребенком, почти не застал бабушек и дедушек, но отец… Отец давал мне так много, что в детстве я совершенно не чувствовал себя обделенным.
Даже траур, который отец наложил на наш дом после смерти мамы, меня совсем не пугал. Отсутствие балов, многочисленных гостей, вечно пустые комнаты — меня это не расстраивало. Какая разница, что второй этаж закрыт, если у нас с отцом есть целый первый? Какая разница, что мы не устраиваем публичных пикников, если отец возит меня на рыбалку? Какая разница, что я почти не вижу своих сверстников, если… если у меня есть она. Милана.
Наша с отцом жизнь, лишенная балов и погруженная в траур, могла показаться затворнической. Но это было вовсе не так. К отцу частенько наведывались боевые товарищи с интересными рассказами, своими женами и… детьми.
Большинство мне не подходило по возрасту: то младенцы, с которыми интересно возиться, но быстро надоедает; то мальчишки гораздо старше, которым со мной скучно.
Но была она. Милана. Дочь близкого друга отца — Горана. Они служили вместе и вместе ушли в отставку: отец — ради моего воспитания, Горан — из-за полученного увечья. Он потерял правую руку.
Они любили устраивать вечерние встречи за разговорами, пока мы с Миланой могли играть — в шахматы или шашки.
Милана была одного со мной возраста, младше на год. У нее были голубые глаза, скромная улыбка, и она… она была немногословной. Но когда я шутил, она всегда смеялась.
У нее тоже не было друзей. Но в ее случае — из-за строгости отца. До выхода в свет отец Миланы окружал ее нянюшками. Как друг он был для отца приятной компанией, но как отец… он был весьма и весьма строг.
Я видел ее расписание собственными глазами, когда Горан гостил у нас. Милана ложилась спать очень рано, вставала с первым криком петухов. Начинала день с зарядки, игры на фортепьяно и танцев, и только потом приступала к завтраку. Завтрак — непременно полезный. Горан запрещал Милане шоколад, свежую выпечку и леденцы. Порции были небольшими. Горан любил повторять: девушку красит скромный характер и дисциплина. А свободная жизнь без дисциплины не красит никого.
Тогда, будучи мальчишкой, я удивлялся такому распорядку. Но Милана не протестовала. Она принимала все спокойно, никогда не жаловалась и с улыбкой кивала в такт словам своего отца.
Пока однажды…
Я вышел ночью попить воды и увидел Милану. Она стояла и смотрела в окно. Завидев меня, вздрогнула.
— Тише… только не кричи, Дан, умоляю.
— Ты чего это? — спросил я шепотом.
— Я… я сбежать хочу, — ответила она.
— Сбежать? — переспросил я.
— Да, но… я трусиха, Дан. Я трусиха. — Милана осела на пол и разрыдалась.
Я тут же оказался рядом, сел, поправил ее волосы, начал утешать. Она всхлипнула и уткнулась носом мне в плечо.
Мы сидели так минут десять, пока она не отстранилась.
— Я… нравлюсь тебе? — спросила она, заглянув мне в глаза. — Как… принцессы в былинах?
Я замер. Нравится ли она мне? Мне было десять. Мне нравилось бегать, ловить лягушек и отпускать их, стрелять из лука по мишеням. А Милана… Она мой друг! Но… она очень красивая. С ее шелковистыми волосами, бантиками на платье и голубыми глазами. Она милая… Нравилась ли она мне? Да… нравилась. Прямо как принцесса.
Я кивнул.
— Тогда обещай, Данияр, что… что спасешь меня? — тихо сказала она, заговорщически понизив голос. — Что, когда я вырасту, ты… ты женишься на мне и… мы будем жить вдвоем. Будем есть сладости, и танцевать на балах, и печь булочки.
Она всмотрелась в мои глаза, и я… я кивнул. Я правда увидел ту жизнь, где мы можем играть всю ночь в шахматы и шашки, и где Милана может есть шоколад. Я правда тогда захотел этой жизни.
Милана подалась вперед и… поцеловала меня в губы. Это был детский поцелуй, просто чмокнула. Но щеки загорелись.
— Тогда я не сбегу… Я буду ждать тебя, — сказала она, вставая с пола, а потом быстро развернулась и убежала в свою комнату, оставив меня сидеть с горящими щеками и обещанием, которое стало определяющим в моей жизни.
С тех пор между нами что-то изменилось. Мы были… не просто детьми. Мы были сужеными, хранившими тайну от всего мира. Милана по-прежнему приезжала, и мы по-прежнему играли в шахматы. Но когда никто не видел, я мог позволить себе коснуться ее руки или поправить волосы. А она могла взять меня за руку или, переставляя фигурки, нарочно коснуться моих пальцев.
Наверное, повзрослев, я уже точно понял: Милана мне нравится, и я женюсь на ней.
Мой выход в свет состоялся раньше ее. После него я тут же ушел в боевую мужскую академию. Помню, как отец напутствовал меня:
— Будь храбрым и сильным, будь благородным. Будь таким, какой ты есть, Данияр, и не позволяй ничему и никому этого отнять.
Разлука с домом на целый год далась тяжело. Вовсе не из-за службы — нет. Служба давалась легко: ранние подъемы, тренировки… Все как дома.
Сложнее было найти общий язык с сокурсниками — я вырос с отцом и почти не общался со сверстниками. Сначала я не понимал грубых шуток, странных ритуалов, желания мальчишек нарушать правила — например, сбежать ночью к озеру в день Водокреса для благословения Даной.