Страница 39 из 96
Большой стол в салоне освободили полностью. Поверх разложили чистое полотно, слегка пахнущее лавандой. На нём лежали черновые эскизы платья Адель: тонкие линии, не до конца прорисованные, но уже живые. Рядом — вчерашние образцы: дымчато-лиловый шёлк, батист, серебристая нить, кусочки кружева.
У зеркала стоял манекен, на котором Софи наколола первый грубый макет основы из недорогой ткани. Он выглядел нелепо, как все настоящие начала: швы наметаны крупно, линия плеча ещё спорила с талией, подол был неровным. Но в нём уже угадывалось движение. Не пышность. Не мёртвая торжественность. Именно движение.
Маргарита подошла к нему, чуть поправила левую сторону.
— Здесь мягче.
Софи тут же отметила мелом.
— Если сделать мягче, может провиснуть.
— Не если верхний слой возьмёт часть веса.
— Тогда нужна ткань легче.
— Для этого и ждём месье де Бомона.
Камилла подняла глаза от блокнота.
— Ты слишком спокойно произносишь эту фразу.
— Хочешь, чтобы я произносила её с барабанной дробью?
— Я хочу, чтобы ты помнила, что он сын одной из самых влиятельных женщин в Париже.
— Поверь, после вчерашней записки я помню, что он сын именно этой женщины.
— И?
— И сочувствую ему.
Колокольчик над дверью прозвенел.
На этот раз звук не был мягким.
Он стал точкой.
Все одновременно замерли.
Жанна выпрямилась у подноса с чашками. Софи убрала ножницы. Элоиза подняла вышивку, будто это могло защитить её от светского визита. Камилла приняла лицо управительницы, которой не страшны ни кредиторы, ни аристократы, но чуть-чуть страшна хозяйка в хорошем настроении.
Маргарита повернулась к двери.
Александр де Бомон вошёл один.
И снова это оказалось почти нечестно.
Сегодня на нём был тёмный костюм цвета мокрого асфальта, строгий и безупречно скроенный. Утренний дождь оставил несколько мелких капель на широких плечах и на полях шляпы. Тёмные волосы были слегка влажными у висков. В руке он держал длинный плоский футляр для образцов, обтянутый чёрной кожей. За ним вошёл лакей с двумя аккуратными коробками.
Вместе с Александром в салон проник запах улицы: мокрый камень, свежий ветер, кожа перчаток, лёгкий табак и тот самый сухой древесный аромат, который Маргарита уже успела запомнить.
Непростительно быстро.
Он снял шляпу.
Поклонился.
— Доброе утро, мадемуазель Лакруа.
Голос низкий, ровный.
В комнате, где пять женщин уже сутки обсуждали его руки, этот голос прозвучал особенно коварно.
Жанна опустила глаза так резко, что едва не уронила чашку.
Камилла кашлянула.
Маргарита внутренне пообещала позже провести с коллективом воспитательную беседу о профессионализме при виде привлекательных мужчин. Хотя сама в этот момент смотрела на Александра чуть дольше, чем было необходимо для приличия.
Совсем чуть-чуть.
— Доброе утро, месье де Бомон.
Его взгляд скользнул по ней.
Не нагло.
Не оценивающе.
Но внимательно.
Он заметил брошь у горла. Более слабую шнуровку корсета. Тёмно-серый оттенок платья. Волосы, убранные иначе. И, кажется, то, что сегодня она чувствовала себя увереннее.
Проклятый мужчина.
Слишком многое видел.
— Моя мать задержится, — сказал он.
— Она написала.
— И попросила не принимать решений до её приезда?
Маргарита улыбнулась.
— Вы хорошо знаете почерк своей матери.
— Я хорошо знаю мать.
— Это опаснее.
Он посмотрел на неё чуть дольше.
— Иногда.
Камилла шагнула вперёд, спасая остатки делового настроения.
— Месье де Бомон, образцы можно положить сюда.
Лакей поставил коробки на стол. Александр открыл кожаный футляр сам.
И вот тогда салон изменился.
На стол легли ткани.
Не те, что приносили обычные поставщики.
Не лавочная добротность.
И не привычная роскошь, рассчитанная на глаз, но часто жестокая к телу.
Это были экспериментальные образцы: тонкие, сложные, разные по плотности и характеру. Один шёлк переливался между лиловым и серым, как небо перед дождём. Другой был почти серебристым, но без холодной мертвенности. Третий — мягкий, с едва заметной фактурой, будто в нём спрятали дыхание шерсти. Четвёртый, полупрозрачный, ложился на ладонь не тканью, а дымкой.
Маргарита молча протянула руку к первому образцу.
Пальцы коснулись шёлка.
И она забыла о светских манёврах.
Ткань была великолепна.
Прохладная сначала, но быстро принимала тепло кожи. Очень тонкая, но не хрупкая. В ней чувствовалась сила переплетения — не грубая, а гибкая. Она не сопротивлялась движению пальцев, не ломалась складкой, не висела бесформенно. Она текла.
— Где это сделано? — спросила Маргарита, не поднимая глаз.
Александр подошёл ближе.
— Лионская партия, доработанная у нас на складе. Другой режим обработки после окрашивания. Меньше жёсткости, больше подвижности.
— Краситель?
— Анилиновая основа, но закрепление мягче. Цвет может немного меняться при разном освещении.
Маргарита подняла ткань к окну.
В утреннем свете лилово-серый стал почти серебряным. В тени — глубже, мягче, загадочнее.
Для Адель.
Идеально.
— Вот эта, — сказала она.
— Сразу? — спросил Александр.
— Сразу.
— Вы даже не посмотрели остальные.
— Посмотрю. Но эту уже выбрала.
— Почему?
Маргарита повернула образец так, чтобы свет прошёл по поверхности.
— Потому что она ведёт себя как Адель.
Александр молчал.
Она пояснила:
— На первый взгляд тихая. Если смотреть невнимательно — почти бледная. Но стоит дать ей свет и движение, и она раскрывается. Не кричит. Не спорит. Просто заставляет смотреть ещё раз.
Камилла, стоявшая рядом, вдруг очень медленно улыбнулась.
Софи уже тянулась к ткани, явно мечтая проверить срез.
Александр смотрел на Маргариту.
И в его чёрных глазах появилось то самое выражение, от которого у неё опять стало неуютно. Словно он видел не только её профессиональный выбор, но и то, как именно она думает.
— Вы всегда описываете ткань как человека? — спросил он.
— Только хорошую.
— А плохую?
— Как родственника, пришедшего за деньгами.
Жанна поперхнулась воздухом.
Камилла резко отвернулась к окну.
Александр чуть склонил голову.
— У вас богатый опыт плохих тканей или родственников?